Ждать — сущность космической программы.

Даже когда есть атомные двигатели. Даже когда сенсоры видят в Солнечной системе каждый камень. Эти, более цивилизованные времена Жрица застала краем — и одновременно сама была одним из краеугольных камней, которые создали эпоху. Но даже тогда расстояния оставались слишком велики, срок человеческой жизни слишком мал, а ракеты… Ракеты иногда взрывались.

Жрице приходилось ждать, протекать вместе со временем сквозь сроки разработки и подготовки, торговаться с судьбой, выбирая между скоростью и безопасностью, готовиться самой и ждать, пока будут готовы другие. Слепящий в невыносимом блеске, громогласный старт ракеты лишь отсекал одно ожидание от другого. Годы подготовки. Секунды старта. Месяцы полёта.

Готовность же — всего лишь другая сторона деятельного ожидания.

Суть долгоживущей лунной эльфийки вообще принимала ожидание как непременную часть жизни. Её время оставалось невозобновимым ресурсом, оно тоже могло прерваться, но всё-таки его было много.

Самой нетерпеливой частью Немайн была та, которая, по сути, и была ею: Августина-Ираклия. Не довелось ей ждать отца из походов, разве в лагере с рекогносцировки. Вот и белело её лицо и холодели кончики пальцев. Вот и сливались в трудноразличимое бормотание выверенные латинские слова проповеди, что читал отец Луций. Виновник, вне зависимости от того, что произойдёт и кому достанется выгода. Здание храма контролирует римская миссия, с них с первых и спрос. Потом можно будет проводить грани между небрежением и соучастием. Сейчас римские попы — та надломленная трость, что вопьётся в запястье острым сколом, если на неё опереться.

Вкус причастия она не заметила. Второстепенные чувства ушли на переферию сознания. Может быть, когда всё закончится, она вспомнить вкус сладкого вина и пресного хлеба, запах благовоний и свечного дыма. Сейчас она состояла из зрения и слуха.

Ощутила вспышку ревности, когда чужие руки трогали её Тови. Впитывала, вместе с мечом, выверенные слова благословения.

— Исполни, Господи, наши моления и соблаговоли благословить десницею своею спату сию, рекомую Тови, которую Флавия Немайн желает возложить на бедро своё, дабы стала она средством защиты сирот, вдов, тех, кто молится, и тех, кто трудится, против ярости язычников и неистовств зачинщиков смут и мятежей, которые наводят на Церковь боязнь, страх и ужас.

Каждое слово явно выверили, каждое — оспорили, отвергли по два раза и одобрили по три.

Кропить железо водой не стали, благословили маслом.

Остались мгновения — ничего необычного происходило.

Слова ответного обещания защищать, но не слушаться, Немайн выговаривала точно в воду — людям вокруг они, верно, казались торжественными и весомыми. Вот ухо поймало торопливый шёпот Екатерины на ухо жениху:

— Это же… То, чего не проводят при инавгурации соправителя. Недостающая часть! Только она хитрая, заменила знакомый всем щит на особый меч, спату-защитницу…

Ещё миг — и епископ Теодор привычным движением старого воина продел бегунок ножен в отведённое ему место перевязи. Немайн успела удивиться тому, что ничего так и не случилось, как сверху на неё рухнул столп солнечного света — точно такой, что около полудня заполнял алтарь.

Преосвященный Урбан даже не замялся, не поменял тона, но вместо чина благословения начал скороговоркой произносить слова поставления в епископы. Кисточка с миром, которым он помазал клинок Тови — чтобы не ржавела! — всё ещё была у него в руках.

Немайн, за её реакцию, потом будут выговаривать. Она вылезет боком. Враги сиды будут уверять, что от света Господня она шарахнулась, как чёрт от ладана — только что не сгорела. Кое-кто будет сожалеть, задним числом да со стороны, что не хватило сиде духа ударить Урбана или даже зарубить: мол, столп света и благословлённый меч спасли бы от обвинения в святотатстве. А иные и религиозную войну, что могла бы из этого вырасти, за зло не считали.

Будут говорить и что она поступила верно: заверши Урбан помазание, Немайн оказалась бы повязана с церковью, пришлось бы ей не договариваться даже — упрашивать и умолять, и всё равно оставалась бы она вечно виноватой и вечно неправильной.

Святой Бригите, которую тоже «случайно» рукоположили в епископы, пришлось жить очень осторожно. Она, правда, выкрутилась, но роль влиятельной настоятельницы крупного монастыря была много мельче того, чем бывшая богиня любви могла бы стать. Судьбу карманной крещёной богини прочили и Немайн — только не вышло.

Как только на сиду упал свет, она сорвалась в действие.

Думать было некогда. Реакции были вбиты заранее.

Память Жрицы требовала уходить из света и тепла немедленно — лучевая болезнь неизбежна, но некоторые везунчики, бывало, и после цепной реакции на расстоянии вытянутой руки выживали.

Нервы Августины вспомнили отцовские уроки — как действовать быстро, не теряя достоинства. Тело Жрицы добавило эльфийской грации — и вот она резко, но величаво вышагнула из световой ловушки.

— Поддельное чудо! — крикнула. Рука её нырнула в эфес благословлённого меча, сомкнулась на рукояти и рикассо персидским колющим хватом.

Столп света оставался на месте и беспомощно озарял кусочек плиточного пола. Люди с ужасом смотрели в огромные глаза с необъятными зрачками. Флавия Немайн заглядывала в душу, и взгляд не был человеческим. Словно, и правда, глупые прелаты попытались причислить ко клиру ангела. Сида обвела взглядом замерших прихожан, клириков, власти земные.