Пока объясняла, успела забраться глубже в лес. Нашла корень, что выступал из прошлогодней листвы сильней прочих. Попинала: чем-то он ей не угодил. Шагнула вбок, ещё и ещё, явно отсчитывая шаги.

— Здесь, — сказала.

Пока ученица привязывала лошадей, достала лопаты.

Анна разгребла лесную подстилку.

— Тут, похоже, недавно копались. Листья переворошены.

Сида в ответ только ухмыльнулась.

— А кто сказал, что клад древний?

Спрашивать, почему тогда ей просто не передали деньги или вещи в городе, Анна не стала. Вероятно, свергнутой сиде-императрице помогает опытный агент, который не желает раскрывать своё лицо даже перед ней.

Всё равно стало приятно.

С поддержкой за спиной всегда веселей.

Лопата легко вошла в рыхлую землю.

Над головами колыхались чёрные руки деревьев.

Немайн поводила ушами — почти как лошади.

Наконец, железная оковка лопаты негромко звякнула о что-то металлическое.

А потом у Анны дыхание спёрло. Грудь сжало, будто обручем, а в висках застучало и в глазах потемнело.

О том, что в Валентии вообще есть столько золота, она не подозревала. Вот Защитник — он, конечно, богаче. Но его казна — слитки свинца с содержанием серебра, бронза, запас мрамора, запасы тканей и шитой одежды. Стада скота и земли, наконец.

Здесь было золото. Пригоршни и пригоршни номисм. Оплечье с каменьями. Диковинные самоцветы. Её пальцы непроизвольно сжали горсть монет, будто проверяя их реальность. Монеты были холодными и тяжёлыми.

Золото в таких количествах деньгами — тем, что можно взять и потратить — уже не казалось. Это был инструмент. Оружие. Овеществлённая власть.

Но сида, перебирая содержимое, больше радовалась сохранности простых вещей: щипцам для выдавливания печатей на воске, свинце или золоте, песочным часам, хирургическим инструментам — но особенно маленькому топорику и странноватому, но явно качественному и удобному шлему с вырезами под подвижные уши. А как она перебирала и гладила набор гребней! Анна видела у сиды один почти такой же. Оставалось заключить: фамильные вещи, и память, в них заключённая, куда ценней слоновой кости. То же оплечье Немайн спешно завернула в тряпицу и спрятала на самое дно одного из вьюков.

Монеты под звёздным светом подмигивали колдовскими огоньками — и стоило побыстрей спрятать их в сумы на боках вьючной лошади. Кожаный мешок, похожий на почтовые подняли в четыре руки, пристроили на лошадиную спину. Та лишь фыркнула, привычная к тому, что двуногие вечно вместо того, чтобы угостить хлебом или яблоком, громоздят на неё всякие тяжести. Сегодня — не такие уж и увесистые, бывало хуже. Подношение лошадка тоже получила — горсть слегка обжаренного ячменя.

— Сколько там? — вышептала Анна.

— Кентенарий, — как-то равнодушно бросила… Августина-Ираклия? Дочь императора, для которой кентенарий — сто фунтов золота — обычная счётная единица, в каких исчисляют бюджет. — Стандартная упаковка. С другой стороны, что такое кентенарий? Клотен только с ярмарки поднимет никак не меньше.

— В номисмах сколько?

— Ха, ты ещё в денариях или фоллах спроси… Не так много, как кажется. Номисмы чеканят семьдесят две штуки из фунта. Так что — семь тысяч двести. Вот, всё пристроили. Ну что, возвращаемся к отложенному? Вот там, кажется, будут действительно старые вещи. Судя по запаху, медь или бронза, которую я почуяла, основательно истлела.

На этот раз подстилка из листьев была целой, а лопаты не справились с корнями, что проросли поверх клада. Августине-Немайн пришлось пускать в ход топорик. Выходило, что была она кругом права, когда решила сперва раскопать первый тайник и радовалась инструментам.

На этот раз звяканья не было. Снова кожаная сумка, на этот раз точно почтовая — с проржавевшими насквозь железными кольцами, с распавшейся прямо в пальцах Анны в труху свинцовой печатью. Немайн рядом разбирала проеденные насквозь зелёной окалиной фоллы. Бурчала:

— Была бы это чистая медь…

Увы, старинные фоллы чеканили из невесть чего — правда, грязь в которую они превратились была всё-таки зеленоватой. Зато ниже всего этого безобразия нашёлся плотно закупоренный и залитый маслом горшочек.

— Здесь вскрывать не будем, — сказала Немайн. — Берём с собой!

Она обёртывала горшочек тканью с неожиданной бережностью.

— Судя по остаткам инструментов, догадываюсь, что там может быть… Говорить вслух, смешить судьбу, не буду. Потому и не вскрываем сейчас: вдруг я ошиблась и там что-то хрупкое?

Мыть руки пришлось сдобренной уксусом питьевой водой. Плохо для кожи, но не искать же родник в ночном лесу? Немайн сливала на руки ученице из своей фляги, и всё хихикала, представляя, как весело было бы, если бы она взяла с собой яблочный отвар, как и собиралась изначально.

Обратный путь запомнился плохо: долго, скучно, нервно. Огням фонарей главной почтовой обрадовались как родным — да и прижилась Немайн в феодосиевых покоях. Нашлись и дюжие помощники, что помогли затащить вьюки в кабинет досточтимого начальника. Служащие немного огорчились, когда Эйлет, получившая назад свою спату, всех выгнала и закрыла дверь на засов, но не обиделись. Римская почта постоянно работала с дипломатической перепиской и военными перевозками, так что к секретам тут привыкли.