Шрифт:
Если Малкольм хотел развода, разве он не попросил бы своих друзей проголосовать за него?
— Я тоже люблю кошек, — заметила Сесили. — Кстати, кто-нибудь видел леди Фелисити с тех пор, как она вернулась в Лондон? Я так рада, что она вернула Браммелля. Надо бы пригласить её на ужин.
— Так пригласи, — предложила Селест.
Сесили покачала головой.
— Никто не позволит своей незамужней дочери водить дружбу со мной.
После событий в «Поющем воробье» имя Сесили не сходило со страниц газет, а родители грозились отправить её подальше от Лондона, чтобы восстановить её репутацию. Словно это вообще было возможно.
— Пусть Софи устроит ужин. Она самая добропорядочная из всех вас.
— О да, — усмехнулась Селест. — Она ведь никогда не попадала в скандалы.
— Ну, её скандал закончился получением титула маркизы.
Сера наблюдала, как ещё один мужчина вышел из лобби сторонников развода и остановился поговорить с несколькими другими, собравшимися тесной группой. Она не могла припомнить их имён, но лица казались до странности знакомыми.
— Сера? — тихо позвала Софи, словно почувствовав, что сестра задумалась.
— Кто этот мужчина?
Софи посмотрела туда, куда указывала Сера.
— Тот крупный — герцог Ламонт. Высокий рыжеволосый — граф Арлсли. А красавец — маркиз Борн. Они владеют клубом.
Не просто каким-то клубом. Они владели клубом Хейвена.
И голосовали за развод.
Что-то происходило. Сера почувствовала, как дыхание участилось, как воздух застревает в груди. Здесь явно затевалось нечто, чего она никак не могла понять. Где Мал? Неужели он не собирался голосовать? Почему? Зачем позволять ей сидеть на галерее и ждать результатов, словно она ожидала приговора гильотины?
Прошло три недели с тех пор, как она оставила его в Хайли, где они спали под одной крышей, а затем он оставил её в «Поющем воробье». Она видела его там, среди зрителей. Не заметить его было невозможно — и не только потому, что он вместе с её сестрой умудрился разгромить стол и несколько стульев в таверне, отправив на пол четырёх мужчин с синяками и разбитыми лицами.
Она заметила его в ту же секунду, когда он вошёл.
Но потом Мал исчез, словно той ночи вовсе не было. Наверное, именно этого Сера всегда от него и хотела. И всё же, когда это наконец случилось, оказалось, что она вовсе не желает его исчезновения. Он пропал, и теперь ей, как ни странно, хотелось лишь одного — увидеть его снова.
Почему его нет здесь?
— Сера, — позвала Софи в третий раз.
Когда Сера повернулась к ней, то увидела, что младшая сестра внимательно за ней наблюдает.
— Ты всё ещё этого хочешь?
Вопрос оказался почти невыносимым.
Конечно, она хотела развода. Ведь хотела же? Она мечтала о нём годами. Это была цель, которую она поставила перед собой в те годы, когда у неё не осталось ничего. После того как она потеряла всё: брак, о котором мечтала, мужа, которого любила, ребёнка, которого родила, будущее, которое себе представляла. А когда она сбежала, то потеряла даже этих женщин — собственных сестёр.
Развод должен был захлопнуть дверь за всеми этими потерями и дать ей возможность начать заново.
— Всё, что я когда-либо любила, превратилось в прах. Всё, кроме «Воробья».
Почти три года единственным местом, где Сера по-настоящему чувствовала себя счастливой, была сцена. Сначала в Бостоне, где она выступала под именем Голубки, а затем здесь, где стала Воробьём. В песне она всегда находила саму себя.
И если у неё больше ничего не осталось, то хотя бы это принадлежало ей.
— Я не могу быть одновременно Воробьём и герцогиней. Я никогда этого не хотела. Но теперь…
Она не закончила фразу.
— Но теперь… что? — спросила Софи.
Софи всегда замечала правду раньше остальных.
Сера посмотрела вниз, в пустовавший зал, где не было Мала. Вспомнила последние три недели — тоже без Мала. Где он? Неужели он решил не приходить? Не собирался больше добиваться её? Ведь последние три года он только и делал, что искал её. Он объездил всю Европу. Переплыл океан до Бостона. Он искал её.
Он любил её.
Даже когда она верила, что потеряла всё, он продолжал её любить.
А теперь его не было.
И почему-то казалось, будто она снова теряет всё, что имела, и на этот раз Сера уже не была уверена, что «Воробей» сможет её спасти.
— Милорды, подсчёт голосов завершён, — прогремел лорд-канцлер со своего места в дальнем конце зала. — И, к моему удивлению, даже немалому изумлению, результат оказался равным. Восемьдесят лордов проголосовали за, восемьдесят — против.