Мимо проходит уличный музыкант с потрёпанной гитарой, наигрывает что-то узнаваемо французское. Следом — упитанный голубь, важно вышагивающий прямо по центру дорожки, ничуть не смущаясь людей, которые вынуждены его обходить. Никита провожает птицу взглядом:

— Смотри, как идёт. Как будто это его набережная, а мы тут погостить зашли.

Вера фыркает — смех вырывается неожиданно, по-настоящему, и она сама удивляется этому звуку.

— У него определённо больше уверенности в себе, чем у некоторых людей.

— Например?

— Например, у некоторых мужей, которые полчаса назад не могли закончить фразу про собор.

Никита картинно морщится, прижимает руку к груди, будто ранен, и оба смеются — легко, без надрыва, впервые за этот вечер по-настоящему свободно.

Так, шаг за шагом, они добредают до квартала с маленькими ателье и винтажными лавками. В одной из витрин — рулоны тканей, разложенные каскадом, от плотного бархата до полупрозрачного шёлка. Вера замедляет шаг, почти против воли, останавливается у стекла.

— Смотри, какая фактура, — она указывает на отрез тёмно-синей ткани с лёгким переливом. — Из такой я бы точно что-то придумала. У меня как раз есть эскиз пиджака — с необычным воротником и асимметричными рукавами... Представляешь, если взять именно такую ткань, она будет играть на свету при каждом движении.

Она увлекается, начинает жестами показывать, как должен сидеть воротник, как драпироваться рукав — забыв на секунду, что стоит на парижской улице с мужем, от которого совсем недавно пряталась за стеной из подушек. Просто говорит о том, что любит.

Никита слушает, не перебивая, склонив голову набок, и когда она наконец останавливается, чуть смущённая собственным порывом, он говорит тихо, без всякой иронии:

— Я не видел тебя такой уже очень давно.

Он замолкает, будто сам удивлён тому, что произнёс это вслух, а потом добавляет, тише, почти через силу:

— Кажется, я всё это время хотел видеть в тебе удобную жену. Правильную, сдержанную, ту, что не доставляет хлопот и хорошо смотрится рядом на деловых приёмах. А ты — вот это всё, — он неопределённо обводит рукой воздух, будто пытаясь поймать словами то, что видел минуту назад, — я только сейчас разглядел по-настоящему. И это в сто раз лучше той версии, которую я, получается, от тебя хотел.

Вера замирает. В его голосе нет ни капли лести — только что-то похожее на сожаление вперемешку с восхищением. Она не знает, что на это ответить, поэтому просто отворачивается обратно к витрине, делая вид, что разглядывает соседний рулон ткани.

— Пойдём дальше? — предлагает она, чтобы закончить с возникшей неловкостью.

Он кивает, и они снова идут — теперь молчание другое, не пустое, а полное чего-то, что оба пока предпочитают не называть вслух.

Солнце начинает клониться к закату, окрашивая воду в медово-розовые тона. Они останавливаются у парапета — просто посмотреть на то, как свет ложится на воду, как проплывающие теплоходы режут отражение моста пополам и снова смыкают его за собой.

Никита стоит рядом, чуть ближе, чем требуется для простого созерцания вида. Вера чувствует его присутствие всей кожей, хотя между ними ещё добрых полметра.

Потом он берёт её за руку.

Неловко — сначала едва касается пальцами тыльной стороны её ладони, будто спрашивая молчаливого разрешения, тут же чуть отдёргивает пальцы, словно испугавшись собственной смелости, и только когда она не отдёргивает руку в ответ, обхватывает её пальцы своими полностью, с облегчением, будто сдавал экзамен и только что узнал результат. Вера вздрагивает от неожиданности — сердце пропускает удар, — но, повернув голову, встречает его взгляд: тёплый, открытый, без единой тени прежнего напряжения или расчёта.

Она не отнимает ладонь.

Так они стоят ещё несколько минут — молча, глядя на воду, соединённые одним лёгким, почти невесомым прикосновением, которое почему-то весит больше, чем все слова, сказанные за этот день.

— Ты голодна? — нарушает молчание Никита, не отпуская её руки. — Я нашёл здесь одно место. Совсем небольшое, но, говорят, там подают одну из лучших уток в городе.

— Звучит аппетитно, — улыбается Вера.

— Значит, идём проверять, — он подмигивает, и они оба улыбаются друг другу.

Ресторан оказывается крошечным, всего на восемь столиков, с накрахмаленными скатертями и свечами в тяжёлых подсвечниках. Официант, пожилой мужчина с безупречной осанкой, приветствует их по-французски, и Никита, чуть запинаясь, отвечает на неуверенном, но старательном французском — Вера едва сдерживает улыбку, наблюдая, как он путается в артиклях.

Она заказывает то, что ей не понятно в меню, но красиво звучит вслух, и оказывается права: на тарелке появляется что-то воздушное, обжаренное до хрустящей корочки фуа-гра с карамелизированной грушей, а следом — та самая утка, о которой он говорил, с хрустящей кожей и сочным мясом, в апельсиновом соусе, от которого по всему столу расходится терпкий, сладковатый аромат.