У меня закружилась голова. Во рту пересохло. И я, как никогда, отчетливо ощутила привкус гадливости на языке. А Фетисов все продолжал озвучивать, сколько стоили мои интимные услуги в этом, с позволения сказать, браке.

— Пункт четвертый. Транспорт. Автомобиль Bentley Mulliner Batur, который вам уже был подарен, остается в вашей собственности. Дополнительно к вам переходят Mercedes-Maybach S-Class и Range Rover Autobiography для комфортного передвижения с ребенком.

Я отвернулась. Мне отчего-то невыносимо было смотреть на этого напомаженного адвоката, который с пеной у рта зачитывал то, как невероятно мне в жизни «фортануло». Раз — и в дамки!

Вай!

— И наконец-то последний, пятый пункт. Финансовое обеспечение. Сергей Александрович выделяет ежемесячное содержание на вас лично в размере пятнадцати миллионов рублей, а также на содержание и воспитание Киры Сергеевны Панариной — еще десять миллионов рублей до достижения ею двадцати одного года. Индексация, разумеется, предусмотрена. Плюсом — открытый трастовый фонд на имя дочери в размере двух миллиардов рублей, которым вы будете распоряжаться совместно с господином Панариным до совершеннолетия вашего ребенка.

Я ничего не ответила. Не находила слов. Да и не хотелось мне ни о чем более говорить с этими роботами. Я мечтала поскорее выйти из этой светлой, но душной комнаты. А там уж наконец-то надышаться вожделенной свободой.

Больше от Сергея Панарина мне не нужно было ровным счетом ничего.

И пусть он подавится всеми своими несметными сокровищами.

Потому что это была не пресловутая щедрость. Черта с два! Он от меня банально откупился.

Красиво. Щедро. По-королевски. Так, чтобы я никогда не смогла сказать, что он попользовался мной и выбросил за ненадобностью, словно поношенные и прохудившиеся тапки.

— Отдельным пунктом, Анастасия Андреевна, идет полная свобода общения Сергея Александровича с Кирой Сергеевной. Вы имеете преимущественное право проживания с ребенком, но все длительные передвижения по стране или вне ее пределов должны будут согласовывать с ее отцом, как с законным представителем. Никаких ограничений на выезд он для вас не вводит; надеюсь на ваше благоразумие и договороспособность. Господин Панарин изъявляет желание забирать дочь, естественно, по предварительной с вами договоренности, не чаще четырех дней в неделю и одного календарного месяца в периоды отпусков. У вас есть какие-то возражения по этому пункту?

— Нет, — отчеканила я, устало потирая ноющие виски.

— Отлично. В таком случае, если прений сторон на повестке дня нет, то предлагаю приступить к подписанию необходимых документов и на этом закончить нашу встречу.

И все?

Правда?

Просто подписать, и я буду свободна? Если так, то не буду терять время зря...

И я схватила ручку со стола, а затем дрожащими пальцами все-таки поставила свой автограф везде, где это требовалось. И выдохнула. А затем повернулась к своему юристу и уточнила, пока Фетисов паковал папку с подписанными документами в свой кожаный портфель.

— Что дальше?

— Ну, мировое соглашение подписано и нотариально удостоверено, а потому имеет силу исполнительного документа. Теперь его передадут в суд, а дальше уже последует сам развод, — получила я ответ, который заставил меня изнутри покрыться коркой льда.

— И как долго ждать?

— При стандартной процедуре — судебное заседание плюс время на обжалование и вступление решения в законную силу. Это, в среднем, полтора месяца. Максимум — два.

— То есть, еще целых два месяца я буду замужем? — задохнулась я, в момент испугавшись, что за такой огромный промежуток времени Панарин сможет придумать мне новые смертельные квесты, из которых я уже не выберусь.

— Формально — да.

— Это слишком много..., — закусила я губу и сникла.

Еще два месяца я буду юридически связана с монстром, который украл у меня жизнь.

Еще два месяца я буду ждать, когда стану окончательно свободной.

Еще два месяца я буду каждый божий день в ужасе вздрагивать, в ожидании какой-нибудь гадской подлости от насильника и манипулятора.

Ржавый, едва проворачиваемый механизм, который щедро смазали машинным маслом, внутри меня снова застопорился. Скрипящие шестеренки перестали крутиться. Я потухла, а ненависть к Панарину у меня в душе вспыхнула с новой, еще большей силой.

И вновь спалила меня дотла.

Кроме этого адского пламени, не осталось больше ничего — ни других чувств, ни эмоций, ни меня самой, как личности.

Но время шло. День пролетал. За ним еще один. И еще...

Сергей не отсвечивал. Не давил. Не смеялся надо мной глумливо, заявляя, что он всего лишь подпошиутил и развода не будет. Он просто забирал Киру на выходные, а затем привозил ее в оговоренное время. Приезжал почти каждый вечер, чтобы вывести дочь на прогулку перед сном, а затем передавал мне коляску и уезжал вовсюси, сухо кивая и требуя лишь одного — дать знать немедленно, если вдруг с дочкой что-то случится.