— Мне все понравилось, — переступила жена с ноги на ногу. — Машина очень красивая. Праздник замечательный. Спасибо тебе за все, Сережа.

И снова мне улыбнулась. Прекрасная до боли. До спертого дыхания. Но чужая. И не моя.

— Так благодарна мне, что я даже поцелуя не заслужил?

— Я не понимаю, — развели она руками, — что ты хочешь от меня? Я же сказала, что устала.

И меня взорвало. Добило окончательно остатки и без того потрепанной, едва ли живой выдержки. Сергей Панарин закончился. На его месте теперь скалился и рычал ополоумевший от ярости и боли монстр.

— Я хочу, чтобы ты перестала мне врать, Настя, — холодно, но со свистящей злобой выдавил я из себя.

А она снова улыбнулась.

Сделала пару шагов ко мне ближе и недоуменно на меня посмотрела. Так, будто бы я сморозил сущую ахинею. Но впервые за долгое время в ее голубых глазах промелькнула живая эмоция — железобетонная решимость. Та самая, которая грозилась придавить меня к херам и расплющить.

— Врать? — переспросила она. — Сереж, а разве такой у нас с тобой был уговор?

Сука!

Ну почему это так больно?

— Я хочу услышать правду, — тихо рявкнул я, а Настя коротко и жестко рассмеялась.

— Правду? А разве тебе есть до нее дело, м-м?

— Говори!

— Тебе она не понравится.

— Настя!

— Да какая тебе разница, что я чувствую на самом деле? Я здесь. Каждый чертов день. Я живу с тобой. Сплю с тобой. Говорю с тобой. И улыбаюсь тебе, Сереж. Это. Моя. Работа. И я ее делаю хорошо. Прости, но я что-то не припомню, чтобы ты хоть слово упоминал про мои истинные чувства, эмоции и желания, когда за волосы тащил меня в этот брак, угрожая, что заберешь у меня моего еще не родившегося ребенка.

Она не кричала.

Не истерила.

Она хладнокровно всадила нож мне в сердце и медленно его проворачивала, в упор глядя мне в глаза. И ни один нерв не дрогнул на ее прекрасном лице. Но каждое ее слово острым, раскаленным лезвием снова и снова резало меня, оставляя смертельные раны.

— Что я вдруг сделала не так, Серёжа? Чем вызвало твое недовольство, м-м? Не упала замертво на радостях, что ты купил мне очередную дорогую побрякушку? Ну, прости. Не раскорячалась перед тобой раком, изображая бурный оргазм, просто потому что адски устала и вымоталась? Ну, извини. Я живой человек, а не послушный запрограммированный киборг. Нужен секс прямо сейчас? Это тебя так взбесило? Ладно. Мне тут запнуться и спустить трусы? — указала она на кресло. — Или предпочитаешь более романтическое место, чтобы трахнуть меня?

Она всего на секунду смолкла. Снова рассмеялась тихо и покачала головой.

— Молчишь? Все не то? Ну так скажи мне, что я делаю не так, Сережа, и я обещаю, что исправлюсь. Я клянусь тебе! И знаешь почему? Потому что я до икоты боюсь, что ты заберешь у меня Киру. Вот и все. Вот тебе вся правда. Мне страшно. И я чертовски устала...

Мотор за ребрами заглох. Легкие ушли в штопор. В ушах отбойным молотком ухала бурлящая лава-кровь. Я смотрел на нее, а перед глазами бесконечным калейдоскопом кадров пробегали безобразно-грязные картинки того, за что она меня так ненавидела.

И ни одного яркого пятна.

Ни единого...

— Договаривай, — кивнул я ей, чувствуя, как онемело все тело. Как отказали разом все органы.

— Я все сказала.

— Не все, Настя. Ты забыла рассказать о своих истинных чувствах и желаниях.

— Ты о них прекрасно осведомлен, Сережа, — отмахнулась она от меня, как от надоедливой, но кусачей мошки.

— Я жду...

Она глянула на меня исподлобья. Закатила глаза. А затем фыркнула.

— Я хочу воспитывать свою дочь. Я хочу не бояться, что ее у меня заберут. Я хочу свободы. Я хочу больше никогда не притворяться рядом с тобой. А еще...

— Да?

Давай, малышка, добивай меня!

И она сделала это. Без жалости. И без пощады.

— Я хочу развестись с тобой, Сережа.

— Это все? — вопросительно поднял я брови, оставаясь абсолютно неподвижным, чувствуя, что полностью выгорел изнутри. Ничего не осталось — только пепел и пустота.

— Нет, — решительно отчеканила Настя, а затем гордо подняла голову и зафиналила. — Я люблю другого мужчину.

И тишина...

Я слышал, как за окном шумит никогда не спящая столица. Как гудят кораблики на Москве-реке. Как тикают часы на каминной полке. И как отбивает револьвер по мечте мое черное, черствое и никому не нужное сердце.

— И кто он? — прохрипел я сипло, но Настя лишь отмахнулась от этого вопроса.

— Неважно. Главное, что это не ты.

Все!

Я не знаю, сколько молчал. Смотрел на нее во все глаза. Слушал вой пустоты за ребрами. Пытался выторговать у судьбы хоть какую-то отсрочку. Но перед смертью ведь не надышишься, верно?

Я кивнул.

Медленно, не делая резких движений, словно разморенный ленивый кошак, я поднялся с дивана. Улыбнулся и шагнул к Насте. Замер. Приколотил на добель-гвозди к своему лицу самое простодушное выражение из всех известных. Оглядел ее с ног до головы и только тогда выдал: