Иванов Алексей Аркадьевич
Шрифт:
– Но по ведомости они есть? Есть!– сказал Моржов.– Значит, всё нормально.
– Правильно, Борька!– согласился Каравайский.
– А это уже обман и фикция, - печально ответил Костёрыч.
Каравайский вдруг вскочил и нырнул в окно, словно от стыда решил выброситься. Его поджарый, энергичный зад агрессивно дёрнулся, и с улицы донёсся крик:
– Вы чего там делаете? Днище прорвало, да? Ну-ка вали отсюда! Живо, я сказал!…
Каравайский приземлился обратно на стул.
– Пива надуются - и в наши кусты!… - пробурчал он.– Алкаши!
– Действительно, наверное, мы социально не нужны, - задумчиво признал Костёрыч.– Не востребованы обществом. Александр Львович правильно говорил.
– Такое уже было в отечественной литературе, - возразил Моржов.– Гнилая интеллигентская рефлексия о сермяжной правде жизни. Ну, не нужны, и что из того? Щёкин, к примеру, желает никогда нигде не работать и за это получать очень много денег. Он желает жить на Ямайке, желает быть всё время пьяным, сидеть под пальмами в одних трусах в шезлонге, курить сигару, смотреть на океан и чтобы его ублажали островитянки. Он говорит об этом прямо и честно. Но ведь всё равно работает - и любит свою работу.
– Дмитрий Александрович всегда предельно конкретен в формулировках, - улыбнулся Костёрыч.
– А кто работать будет, если все на море поедут?– гневно закричал Каравайский.
Костёрыч зажмурился, и Каравайский углом рта пыхнул на него дымом сигареты.
– Я это к тому, - аккуратно пояснил Моржов Каравайскому, - что никто не хочет вкалывать, и дети тоже не хотят. Они желают весь день играть на компьютере, и чтоб каждый вечер по телеку показывали новую серию какой-нибудь ерунды. Так что же? Распустим школы, если детям учиться неохота? Кое-какие вещи нужно навязывать априори.
– Правильно!– Каравайский щёлкнул окурок в окно.– Думаешь, Константин Егорыч, дети у меня просто так теннисом увлеклись, да? Прочитали объявление на дверях у школы и пришли? Как бы не так! Я каждый год полсентября по школам бегаю! Иду к физруку, говорю: проводим соревнование класса по настольному теннису! Все обязаны участвовать. А после этого кое-кто уже и приходит ко мне, и друзей приводит! Вот как увлекать-то надо. А одной моралью ничего не добьёшься. «Люби свой край», «Люби свой край» - да кто придёт-то? За шкирку надо!
– Нет уж, побережём шкирку для настольного тенниса, - негромко ответил Костёрыч.
– Потому и разгонят нас, что не хотите детей за шкирку волочить!– заявил Каравайский.– Вон бабы наши зубами за свои стулья держатся! С них пример берите! Три года назад в Доме пионеров было восемьдесят педагогов, а все нынешние начальницы вели кружки вязания на спицах. А сейчас педагогов осталось двадцать четыре, зато все бабы теперь уже с высшей категорией и в администрации! Это я понимаю! По-увольнялись те, кто зубами цепляться не умеет, а кто умеет - нормально живут.
– Это не для меня, - покачал головой Костёрыч.– Да ведь и не для вас, Михаил Петрович.
– Понятно, я в администрацию не полезу. Но у меня и так без проблем: детей навалом, категория есть! С какого хрена меня увольнять? Я ведь не за оклад, а за дело душой болею!
Моржов знал, что Каравайский действительно своё дело любит не меньше зарплаты. Успех Каравайского был в том, что его любовь к делу всегда равнялась зарплате, а беда Костёрыча - что для него эти вещи были принципиально несопоставимы.
– Да ведь я не о деньгах говорю, - поморщился Костёрыч.– Деньги - лишь способ вынудить нас, педагогов, уйти с работы, чтобы потом прикрыть учреждение. Это понятно. Я говорю о том, что всё равно мы плохие педагоги, а потому не востребованы… Только, Борис Данилович, не надо цитировать Ильфа и Петрова.
Сидя на стуле посреди зала, Моржов закинул ногу за ногу и закурил, стряхивая пепел на паркет.
– Может быть, вы и плохие педагоги, - согласился Моржов.– Я не вас лично имею в виду, Константин Егорыч, и не вас, Михал Петрович. Вообще - педагогов дополнительного образования. Да. Может быть, они плохие. Но вряд ли в школе педагоги лучше.
– В школе, конечно, с образованием, зато у меня дело, которому я могу научить!– крикнул Каравайский.– И хорошо учу!
– А нужное ли это дело?– робко спросил Костёрыч.
– Настольный теннис?– тотчас озверел Каравайский.– Настольный теннис развивает физически и умственно, реакция, гибкость, здоровый образ жизни, дух состязания, воля к победе!…
– Нет-нет, боже упаси!– испугался Костёрыч.– Я не про настольный теннис, не про него!… Я вообще. Александр Львович верно ведь сказал: заработок на хобби. А хобби - это не жизнь. И оно у всех разное. У кого-то - нужное, как настольный теннис. А у кого-то - бесполезное, вроде филателии, например. Собирать марки или нет - личное дело каждого, но государство не обязано финансировать хобби.