Смерив Айкиз тяжелым взглядом, покосившись на бригадира, неодобрительно хмурившего косматые брови («И этого окрутила, проныра!»), Кадыров решительно и сухо отрезал:

–  Нет у меня людей. И на колхозном собрании об этом разговора не было. Скоро всех придется кинуть на хлопок. На носу - полив, культивация. Самая горячая пора. И можете сколько душе угодно твердить о неиспользованных резервах, - их не растянешь, как резину! Резина - и та рвется…

–  А вы распределите силы по справедливости. Чтобы не было тан: один работает за двоих, а остальные - вполовину. Почему вы забрали людей у Уста Хазраткула?

–  Это уж мое дело, как распоряжаться колхозниками. Партия нам говорит: сейте хлопок…

–  Но партия не говорит: довольствуйтесь малым!

–  Громкие слова, товарищ. Умурзакова! Если мы в этом году провалимся с хлорком, ни меня, ни вас не погладят по головке. Новые земли еще когда-то дадут урожай, нам надо отчитываться сейчас, сегодня, этой же осенью! Мешать вам я не хочу. Поступайте нак знаете. Но меня оставьте в покое.

И Кадыров, небрежно кивнув Айкиз и Уста Хазраткулу, спустился с холма и с солидной неторопливостью зашагал к работающим неподалеку колхозникам.

Уста Хазраткул почесал в затылке и сказал, осуждающе и удивленно:

–  Какая муха его укусила? Вот ведь человек: то все тихо-спокойно, то вдруг брыкнет тебя, как норовистый конь!

Айкиз задумалась и, словно вспоминая что-то, медленно произнесла:

–  Знала я людей, которые в мирные дни держались молодцами, а когда началась война, сдали.
– Она взглянула на видневшийся вдали частый гребешок молодых карагачей, дубов, акаций и все так же задумчиво продолжала: - Видите,

Уста-амаки, лесную полосу? Деревья - одно, к одному, стройные, крепкие. Кажется, все хоровди. Но есть среди них и хилые; похожи они на своих братьев только в безветрие. Подует ветер - и сломает их или вырвет с корнем! И все поймут: неглубокие у них были корни. Так и с людьми, Уста-амаки: иные хороши до первого сильного ветра.

Айкиз попрощалась с Уста Хазраткулом, пообещала, что сама похлопочет о стройматериалах. Вскочив на Байчибара, она заторопилась в Алтын- сай: во второй половине дня у нее был прием посетителей. Никогда, ни при каких обстоятельствах, она не отменяла и не переносила часы приема, - это было ее твердым правилом. Если даже стоял изнурительный зной или бесновался колючий ветер, разгоняя всех по домам, - Айкиз неизменно шла в сельсовет, чтобы ни одному человеку, которому могли вдруг понадобиться ее совет и поддержка, не пришлось томиться перед запертой дверью или возвращаться ни с чем.

Сегодня посетителей было мало. Проходя через комнату секретаря в свой кабинет, Айкиз приветливо поздоровалась со всеми, отметив взглядом высокую незнакомую девушку в яркой, нарядной тюбетейке, из-под которой длинной черной бахромой свисало множество старательно заплетенных косичек. Кабинет Айкиз был до краев залит солнечным светом. Она задернула занавески, поправила перед маленьким зеркальцем растрепавшиеся болосы и села за свой стол.

Первой появилась в кабинете девушка в яркой тюбетейке. Она и сама была яркой, нарядной. Ее одежда - белая шелковая жакетка и атласное, цветастое, с зеленым отливом Платье - струила мягкий, праздничный блеск. Брови были густо насурмлены. Глаза под длинными, изогнутыми ресницами казались глубокими, как горные озера.

Девушка с бойким любопытством огляделась и неодобрительно поморщилась: кабинет Айкиз был обставлен простенько и скромно. Единственным его украшением служила распластанная на боковой стене, между окнами, большая карта сельсоветских земель, которую по просьбе Айкиз вычертил и раскрасил цветными карандашами инженер Смирнов. Айкиз приглашающим жестом показала на стул, стоявший возле стола. Стуча каблучками щегольских туфель, посетительница прошла от дверей к столу и, аккуратно расправив платье, села. Только теперь Айкиз смогла рассмотреть ее лицо. Нежная, смуглая ножа… Пухлые губы… А в глазах вовсе не было глубины, это тень от ресниц делала их темными и глубокими; вблизи же видно было, как пересыпались на их

Дйе Золотые песчинки лукавства и смеха. Девушка была красива, и это была не холодная, а живая Й^ЙЬота’, но ей не хватало одухотворенности, и А’Йкиз почему-то представила посетительницу с дутаром в руках, в шумном кругу поклонников, и улыбнулась: очень шли к этой девушке и дутар и веселая песня.

А девушка поставила на стол локоть, оперлась щекой о тонкую согнутую кисть и с кокетливой доверительностью сказала:

–  Вас Айкиз зовут, товарищ Умурзакова?.. А меня - Назакатхон. Назакатхон Алиева.

–  Постойте-ка, - прервала ее Айкиз, - вы - дочь Аликула Алиева?

Девушка кивнула.

–  Я немного знаю вашего отца, - сказала Айкиз.
– Вы ведь у нас недавно?

–  Я родилась здесь, в Алтынсае, - вздохнула Назакатхон и неожиданно спросила: - Можно, я расскажу вам о себе?

–  Говорите, я слушаю… -.

–  Так вот… - Назакатхон положила руки на колени и подняла глаза, словно собираясь отвечать заученный урок.
– Мы уехали отсюда, когда я была совсем маленькой. Где только мы не побывали! Но дольше всего жили в Голодной степи. Там как раз осваивали новые земли. Отец работал бригадиром. Вы не думайте, я тоже работала! Выла табельщицей, потом - секретарем… Отец говорит: теперь все девушки должны работать, а то, говорит, и замуж за нужного человека не выйдешь… - Посетительница запнулась, улыбнулась растерянно и уже с меньшей уверенностью продолжала: - Ну, жили мы, работали, - я ведь не какая-нибудь бездельница, - а сердце тосковало по родным местам. Однажды отец пришел домой огорченный, озабоченный и сказал: «Как думаешь, доченька, не вернуться ли нам в родные края? Там среди родни и друзей нам полегче будет, поспокойней…» А я ответила: «Как снажете, отец, так и будет». И вот мы здесь, в Алтынсае. Отец уже вступил в колхоз, работает. Надо и мне куда-нибудь пристраиваться. Вы ведь поможете мне? Да? Отец сказал: «Айкиз - тоже женщина, она тебя поймет, позаботится о тебе».