А как можно заставить человеческий глаз пропустить не двадцать пять кадров в секунду, а хотя бы тридцать? Как ускорить реакцию, если сигнал от глаза к мозгу идёт сто двадцать миллисекунд? Это рекордный минимум, между прочим! Обычно-то двести! А ведь надо ещё обработать визуальный сигнал и дать команду мускулам. Команды эти тоже не мгновенно проходят.

— Как ты здесь оказался, Лео? — страшно удивляюсь, когда неизвестно откуда появившийся кошак кладёт мне голову на колени.

Удивление, впрочем, быстро проходит. Место моё виртуальное, визуализировать могу всё что угодно. А по Лео давно скучаю. Скрытая причина выбираться в такие приключения. В квартире-то своей я его всё равно держать не могу. Если только жить в собственном особняке. Кстати, идея, надо с Дашкой обсудить.

Как часто бывает после реакции «вы что, обалдели?!», начинаю обдумывать задачу. Обработку света колбочками и палочками на сетчатке пока отодвигаю в сторону. Не знаю, как решать, и лезть в тонкие биохимические реакции — так себе затея.

А если продублировать довольно длинный путь зрительных сигналов в мозг? Почему бы и нет? Вот только количество элементов запредельно, если работать с каждой палочкой и колбочкой. Это тебе не матрица в смартфоне, сложность биологических систем на пару порядков выше. Количество элементов на сетчатке глаза лишь немного не достаёт до ста миллионов.

Можно продублировать каждую нервную нить от сетчатки до мозга. Энергетическим каналом. И скорость передачи сигнала по этому каналу будет практически бесконечной. Работу природного канала заблокировать или игнорировать. Разберёмся по ходу дела.

На создание единичного канала от ганглиозной клетки до зрительного центра в мозгу уходит полминуты.

Так. Замечательно! И сколько времени уйдёт на всё? Даже умножать тридцать секунд на сто миллионов страшно, но результат сам всплывает. Слишком просто оперировать круглыми числами. Три миллиарда секунд.

Вздыхаю и удручённо перевожу в минуты и так далее. Получается девяносто пять лет. Пусть восемьдесят, ведь сто миллионов — это округление в большую сторону. Не вариант. А ведь это только один глаз!

— Стэн, а не пошёл бы ты нахер! — вопль души вырывается сам собой.

Быстренько наколдовываю себе диван, на который с наслаждением плюхаюсь. Лео тут же укладывается рядом. Для полного счастья надо бы Дашку наколдовать, но на это не решаюсь. Ещё скандал мне за такие выкрутасы закатит. Отвлекать в любом случае будет.

Село Ансвилль.

Утро. Три недели после ранения.

Не вынесла твердокаменная натура моего папашки тяжести обвинения в скряжничестве. Справили мне свежий костюмчик. Вариант эконом, конечно, но мне другого и не надо. Вот в нём я и спрыгиваю с брички. На боку висит дага, открытое ношение холодного оружия не только привилегия, но и обозначение дворянского статуса.

Село недалеко от особняка, четверть часа неторопливой рысцой или час ходьбы прогулочным шагом. Разумеется, селение под рукой нашего рода.

Паула с кучером пошли закупать всякую мелочь. Основные продукты нам либо привозят — муку, мёд, масло с сыром, соль — либо производим сами. На рынке слуги обычно запасаются приправами. Как заморскими, так и местными травами. В саду не всё выращивают или не в том количестве.

Прошёлся вокруг тарантаса, уже по привычке несколько раз прогоняя тонизирующую волну по всему телу. Поскучав некоторое время, залез обратно.

Обозреваю рыночную площадь. Вхожу в роль зеваки обыкновенного.

На самом деле, не скучаю. Обдумываю своё положение в семье. Всё реже приходится давить вспышки обиды и даже ненависти к своим славным родственничкам. Ко всем. Фигура отца только остаётся грозной и внушающей некоторый трепет. Но потихоньку блекнет.

— Ты станешь по-настоящему взрослым только в тот момент, когда будешь относиться к своим родичам с абсолютным равнодушием! — так сказал мне мой предок в одном из снов.

Вот кто для меня действительно грозная и авторитетная фигура. С предельной ясностью всплывает важная мысль: вот кто мой настоящий отец. И даже больше — патриарх, перед которым и родной папашка мелочь.

— Вот и мы, ваша милость! — дюжий кучер без напряжения несёт пару корзин, рядом вышагивает Паула.

На руке девушки маленькая плетёная сумочка. Кошелька с деньгами там нет, он у неё как-то хитро упрятан на поясе. Вряд ли местная шпана рискнёт обворовывать господских слуг, да и сами случаи воровства редки. У крестьян просто накрепко заложена в натуре недоверчивость к окружающему миру. И то. Дождь ливневый не к месту, в разгар сенокоса, иль встреча с лихими и ловкими людьми, которых можно встретить где угодно. Зазеваешься — так и сосед на ходу переобует.

— Ну что, домой? — усевшийся на своё место кучер берётся за поводья.

— В магическую лавку, — поправляю бесцветным голосом, — потом домой.

— Ваша милость…

— В лавку.

Ему всё мало. Не всех слуг приучил, что мне лучше не возражать, ох, не всех.

— Будешь спорить, сделаю так, что у тебя яйца отсохнут. Я могу, — голос у меня по-прежнему тусклый.

Он мог и не поверить. От слухов о моих лечебных подвигах мог отмахнуться. Сам-то не нуждается, мужик на редкость здоровый. Но рассудил здраво: зачем спорить, если ничего не теряешь, а отсутствие даже мифической угрозы лучше, чем её наличие. Да и спорить с графским сыном — так себе затея. Даже с каким-никаким.