Шрифт:
Но даже за эти два танца я узнала больше, чем сама бы того хотела, о его кавалерийском полке (разумеется, парадном, а не «настоящем»), лошадях, стрельбе и его, конечно же, мнении о собственной стрельбе. За все, протяженностью в вечность, девять минут нашего знакомства он потрудился задать мне ровно один вопрос и сам же на него тут же, за что я благодарна, ответил. Так что я решила не мешать столь слаженной беседе.
Извини за помарку, здесь меня пробил крайне зловещий смех!
Когда он вновь вернулся к лошадям, я вежливо поинтересовалась, которая из них самая умная. Знаешь, абсолютно дежурный вопрос, который, обычно, весьма прозрачно намекает, что беседа девушке неинтересна. Но он все равно назвал имя и описал ее достоинства с большим чувством, нежели обсуждал что-либо иное.
Надо добавить, дабы в следующих строках ты, дорогой друг, не счел меня совсем несносной, что на балу также присутствовали его дядя и две сестры в качестве сопровождающих, и, надо признать, я предельно четко поняла, почему он вырос именно таким…
Я с совершенной серьезностью заметила, что рада наконец познакомиться хоть с одним членом его семьи, о котором он отзывается с уважением.
Он не понял.
Я добавила, что буду признательна, если он пришлет мне список своих достоинств в письменном виде, дабы я могла изучить его в удобное время и не отнимать драгоценные минуты его времени.
Он не понял и этого.
Тогда я откланялась, не дожидаясь завершения композиции, что при дворе считается почти скандалом, и умчалась к матушке с лицом, на котором, надеюсь, не было ничего, кроме усталости от духоты, причем в категорически переносном смысле.
А теперь перейду к тому, ради чего я, кажется, и рассказала тебе всю эту нелепую и крайне невежливую с моей стороны историю.
Уже за колонной, танцуя с прелестным компаньоном в лице бокала лимонада, я поняла, что отказала ему вовсе не потому, что он был безмерно скучен. Поверь мне, Арди, уж что я научилась терпеть за минувшие годы, так это скучных кавалеров, число которых, по мере того, как приближается день получения мной документов, растет в геометрической прогрессии.
Нет, в этом душном сыне герцога, чье имя я не удосужилась даже запомнить, было что-то другое. Что-то мне незнакомое. Танцуя с лимонадом, всем видом отваживая прочих искателей своего, как я привыкла говорить, «Имперского счастья», я посмотрела на него через зал; на этот выглаженный мундир и, поверь мне, буквально такой же профиль, и меня не покидало ощущение. Странное и отчасти даже пугающее. Что человек, который со мной танцевал, был слаб. Очень слаб, Ард. Настолько, что…
Не знаю, как подобрать нужные слова, дорогой друг.
Слаб не телом, разумеется. Он, я полагаю, поднял бы меня вместе со стулом и даже не заметил. И не умом даже: он не то чтобы глуп, скорее просто слишком увлечен сам собой и своими достоинствами.
Нет-нет.
Слаб чем-то другим, для чего у меня пока нет названия. Знаешь, как если бы под золотым шитьем не оказалось ничего, что устояло бы, если по-настоящему подуть. Я пробовала подобрать нужные слова, пока планировала написать тебе, но так и не справилась. Самая близкая метафора из тех, что мне удалось подобрать: это было как зрение. Как будто на мгновение я надела очки и увидела что-то, чего никогда прежде не замечала. Но лишь на мгновение.
Мне неловко писать тебе такое. На бумаге это выглядит как высокомерие избалованной девицы, но, молю, поверь, ощущалось совсем иначе. Я вдруг испугалась тогда даже не его, а саму себя. Он, да и многие вокруг, вдруг показались мне такими хрупкими. Такими… ненадежными. Словно стоит мне опереться на них, приложить чуть больше усилия, и они треснут и расколятся на множество частей.
Скажи, Ард, бывало ли с тобой подобное? Если это глупость, скажи прямо, я переживу.
Но довольно о самовлюбленных дворянах.
Весной экзамены в Большой, и я спешу заметить, что готовлюсь к ним совершенно всерьез! Большую часть времени, разумеется, занимают математика, Лей-теория и отработка уже имеющегося арсенала печатей. Помимо Урносова у меня появилось двое репетиторов, свой график, буквально выстраданный от матушки и гувернантки, а еще вот — допуск ночью в Малую библиотеку, из которой я тебе сейчас и пишу.
Прости, повторяюсь.