Но сегодня ночью, впервые за пятьсот лет, ее двери распахнутся перед посвящаемыми из всех орденов. Включая меня.

Все, кого я встречала в моей жизни, считают, что это великая честь. Но здесь, на самом северном утесе города, пронизывающий холод становится настолько резким, что начинает обжигать, и все это больше похоже на наказание.

Рыжий парень уже почти у ворот. Мое сердце колотится, я пытаюсь его догнать, но с каждым шагом снег под ногами становится все глубже, засасывая сапоги и заставляя сбавить темп, чтобы не лишиться обуви. Мама часто говорила, что я и на собственные похороны опоздаю. Что ж, опоздать на мою церемонию Прошения примерно то же самое.

Но когда я наконец добираюсь до кованых железных ворот, часовой вскидывает руку, останавливая меня. Он указывает на тянущуюся вдоль тропы низкую каменную стену, отделяющую священную землю от остальной части дворцового комплекса:

— Сапоги оставь здесь.

Оглянувшись, я замечаю ряд брошенной обуви. Несколько раз моргаю в тщетной надежде, что она исчезнет. Когда этого не происходит, у меня отвисает челюсть, а вместе с ней развязывается и язык:

— Да вы издеваетесь.

До входа в Астролаторию еще добрая пара сотен ярдов. Тряпка вместо платья — уже кошмар. Но идти босиком будет настоящей пыткой.

Он не отвечает и снова принимает прежнюю неподвижную позу, что само по себе служит исчерпывающим ответом.

Традиции всегда потакают садистам.

Я тихо ворчу себе под нос, щедро пересыпая бормотание отборным матом, и онемевшими пальцами пытаюсь расстегнуть тугие пряжки на новеньких сапогах. Чуть не падаю пару раз, пока стягиваю первый и бросаю его в конец ряда. Эти сапоги из добротной коричневой кожи, выделанной в моей родной деревне, даже несмотря на то, что они новые, выглядят убого и слишком просто рядом с роскошной обувью остальных. Второй сапог поддается легче. Снег тут же обжигает босые ступни, и холод молниеносно пробирает до самых костей. Я поворачиваюсь и злобно сверлю часового взглядом.

— Еще одна овца на бойню, — цежу я сквозь стучащие зубы.

Клянусь, его губы дрогнули, когда он отступил в сторону, пропуская меня. Я делаю один мучительный шаг и решаю заодно отбросить и собственное достоинство. Зажав подол платья в кулаках, я пробегаю оставшееся расстояние до ступеней белого портика Астролатории. Вход обрамляют высокие колонны, почти не защищая от ветра, но я быстро взбираюсь наверх. Мои ступни просто вопят от соприкосновения с камнем, который почему-то оказывается еще холоднее, чем этот гребаный снег.

Большинство остальных пялятся на меня так, будто пробежка означает, что я окончательно рехнулась. Исключение составляют лишь двое посвящаемых, которые сочувственно кивают. У обоих одинаковые черные волосы: у девушки они глянцевой волной спадают ниже плеч, а у парня коротко острижены чуть ниже ушей. Они перемигиваются одинаковыми теплыми карими глазами. Наверное, кузены или брат с сестрой. А потом они двигаются, предлагая мне встать между ними.

Их сострадание подсказывает, что, скорее всего, они потомки ордена Леонтии, целители, которые используют свою стабильную магию, чтобы исцелять всех остальных. Я занимаю предложенное ими место, потому что в этом году из моей провинции я единственная посвящаемая и совершенно одна. Но в основном я делаю это ради тепла.

Неподалеку прохаживается еще одна девушка, ее смуглая, оливковая кожа ничуть не раскраснелась на морозе. На мгновение она замирает и оборачивается, ее темные глаза с абсолютно нечитаемым выражением лица скользят по стоящей перед ней группе. Никто не двигается, чтобы предложить ей место, и я понимаю, что она тоже одна. Я чуть отодвигаюсь, чтобы освободить для нее пространство, но девушка справа от меня бормочет:

— Мариус.

И на секунду я замираю, как и все остальные.

В отсутствие войн орден Мариуса тратит большую часть времени на пограничные стычки с пиратами и налетчиками с Затерянного Континента и земель за его пределами, земель, которые жаждут заполучить нашу магию. Замереть нас всех заставляет то, что выходцы из ордена Мариуса делают внутри Антареса: они вынюхивают запрещенную магию и с безжалостным равнодушием казнят всех причастных.

На мгновение ее взгляд останавливается на мне, будто она каким-то образом знает, что я здесь тоже чужая. Выражение ее ничего не выражающего лица не меняется, но меня охватывает чувство вины. Чтобы освободить для нее место, я отодвигаюсь еще немного, но девчонка из ордена Мариуса расправляет плечи и уверенным шагом направляется к мраморной колонне, чтобы встать там в одиночестве.

Смелости ей не занимать. Военный орден, надо отдать ей должное. Особенно учитывая, что брызги от завесы водопадов под нами проникают даже за колонны. Меня пробирает сильная дрожь, когда капли ледяного тумана оседают на моих руках и лице.

Стоя возле массивной, дубовой двери, мы жмемся друг к другу небольшими группками, никто не произносит ни слова. Половина из нас просто пытается согреться. Другая половина оценивающе приглядывается к остальным.

Все мы принадлежим к пяти благородным кровным линиям Антареса, но некоторые ордены более… сговорчивы, чем другие. Так что, хотя технически мы можем быть союзниками, для выживания нуждающимися в магии друг друга, на деле мы все соперники. Даже сейчас — большинство посвящаемых разбились на группки по своему происхождению, вместо того чтобы подойти ближе и поделиться теплом своих тел.