— Нет, — подумал я.

Через какое-то время повторил:

— Нет. Ну нет же.

Я повторил это ещё несколько раз, уже без особой надежды, что от повторения появится другая версия.

Я стал проверять память.

Мне просто нужно было за что-то держаться, а кроме головы у меня ничего не осталось.

Артём Ковалёв. Тридцать восемь лет. Инженер-технолог. Теплообменники. Дальний Восток. Отец умер, когда мне было двадцать шесть. Мама жива. Лена — шесть лет вместе, полтора года как разошлись. На работе с утра проверить Пашкин коэффициент.

Последний пункт был уже бессмысленным, но я всё равно повторял его дольше остальных.

Иногда между этими словами всплывала кухня: стол, ноутбук, остывшая картошка.

Потом становилось тесно, сонно или просто неудобно, и мысль распадалась.

Рождение я помню хуже, чем смерть.

Смерть заняла несколько секунд и оставила чистый след. Рождение тянулось, давило, останавливалось, начиналось снова. Пространство, которого и так почти не было, вдруг стало сжиматься со всех сторон. Меня толкало туда, куда я не собирался. Тело работало само. Иногда казалось, что меня сейчас просто раздавит, потом давление отпускало, и я успевал провалиться в мутную полудрёму.

Я ничего не мог сделать, потому что от меня ничего не зависело.

Это бесило больше всего.

Потом мир кончился ещё раз.

Холод.

Свет — даже через закрытые веки такой яркий, что я попытался отвернуться.

Воздух ворвался в грудь, ободрал её изнутри, тело выгнулось и закричало.

Я не собирался кричать.

Крик вышел сам, длинный, сиплый, унизительно высокий.

Кто-то быстро говорил рядом. Слова были чужими. Совсем. Не английский, не что-то европейское, не набор терминов, который можно ухватить по корням. Я слышал интонацию, но смысл не цеплялся ни за что.

Меня вытерли, завернули, прижали к тёплой коже.

Женщина.

Я ещё не знал, что её зовут Иса.

Её сердце я узнал сразу.

Никакой мистики: тот самый ритм месяцами — если это были месяцы — бил через весь мой прежний мир.

От узнавания стало странно. Почти спокойно, потом сразу нет.

Она говорила. Я не понимал. В голосе была усталость, и ещё она несколько раз повторила один короткий набор звуков.

Ка-эл.

Каэл.

Каэл.

Тогда я не понял, что это моё имя.

Я вообще мало что понимал в следующие дни.

Первые ночи я всё ещё ждал, что проснусь по-настоящему. Не то чтобы верил в это. Скорее мозг продолжал делать привычную вещь: если текущая версия не нравится, ищи следующую. Может, всё это галлюцинация после кровоизлияния. Может, я лежу в реанимации и собираю из обрывков звука какой-то особенно убедительный бред. Может, завтра открою глаза и увижу белый потолок, а медсестра скажет не дёргаться.

Я проверял эту версию каждый раз после сна.

Свет другой. Голоса те же чужие. Тело маленькое. Женщина рядом.

Не сходилось.

Однажды ночью меня уложили в узкую кроватку возле большой кровати. В комнате горел слабый тёплый свет у пола. Иса заснула почти сразу, отвернувшись от меня, и впервые за долгое время вокруг стало тихо. Не абсолютно: где-то в стене еле слышно шёл воздух, за окном что-то постукивало, сама Иса дышала. Но никто меня не трогал, не кормил, не перекладывал.

Я лежал и вспоминал свою кухню.

Не смерть. До смерти.

Стол был дешёвый, с покрытием под серое дерево. Один угол снизу вздулся после того, как я зимой оставил возле него мокрый пакет. На холодильнике висел магнит из Хабаровска, хотя покупал его не я, а мать. В шкафу над мойкой год лежала пачка гречки, которую я всё время отодвигал, потому что сначала надо доесть другую.

Абсолютно ненужные вещи.

Я вспоминал их одну за другой, пока не добрался до телефона на столе. До сообщения. До неотправленного «понял».

Вот тут я застрял.

Мама.

Я старался не представлять, кто меня найдёт и когда ей позвонят. Не получилось. Я увидел её на кухне у себя дома — не у меня, у неё, — с телефоном в руке. Потом картинка почему-то сменилась на подъезд, хотя она жила не там, и я разозлился на собственную голову за бессмысленную подмену.

Лена всплыла следом. Полтора года мы почти не общались, и всё равно мне вдруг захотелось знать, кто ей скажет. Может, никто. Может, через месяц услышит от общего знакомого и скажет: «Вот же». Может, сядет. Может, не сядет. Я не имел права дописывать за неё эту сцену. При жизни у меня это тоже плохо получалось.