От изумления Делла даже не могла говорить, а Ник с трудом сдерживал смех.

— Пойдем отсюда, — сказал он жене, — ты не волнуйся. У папы свои странности. — И, увидев, что жена намеревается собрать с пола гирлянды, поспешно добавил: — Оставь, я распоряжусь, тут все уберут, тебе вредно наклоняться.

— Но что же нам делать, Ник? — спросила Делла. — Я... у нас в доме Новый год всегда был...

— Вот в твой-то дом мы и пойдем, — сказал Ник решительно. — Если отец не желает понять...

— Тише, — испуганно остановила его Делла. — Он слушает под дверью.

— Что за ерунда?

— Да нет же, я чувствую, он там, — с расширенными глазами повторила Делла. В словах ее была та уверенность в своей безошибочной интуиции, которая так часто встречается у беременных женщин.

— Ну так что же? Даже если и так? — спросил Ник. — Я ведь говорю только то, что должно ему понравиться. Мы уедем встречать Новый год к твоим родителям. Нам будут очень рады.

— Ужасно рады, — задумчиво подтвердила Делла. — Папа просто мечтает, чтобы мы приходили почаще, и сколько бы я их ни навещала и ни звонила, ему все мало. А все-таки... — и она испуганно оглянулась на дверь.

— Пойдем, — решительно сказал Ник, и они стали спускаться по лестнице в гостиную. Делла грустно остановилась возле елки, которую даже еще не освободили от упаковки.

— Что же нам с ней делать?

— Придется отослать к твоим родителям. Я думаю, если даже у них уже и есть елка, в их доме достаточно комнат, чтобы посадить целую еловую рощу.

— Еловых рощ не бывает, — возразила Делла. Она подошла к окну, отодвинула штору и стала смотреть на улицу; вся ее поза говорила о напряженном внимании. Ник вызвал своего секретаря и попросил позаботиться о том, чтобы из дома убрали все, что хоть как-то напоминает о новогодних праздниках. Как только секретарь вышел, Делла быстро подошла к мужу.

— Он слушает нас, — таинственно сказала она.

— Перестань, Делла, — попросил Ник уже с некоторой досадой.

— Он слушает нас, — повторила Делла и, увидев, что муж готов рассердиться, спросила: — А что, это всегда было так?

— Нет. Когда я был мальчиком, у меня был настоящий новогодний праздник, как у всех детей, — и подарки, и елка, и сладкий пирог... Папа и мама всегда очень об этом хлопотали. А потом, когда мама умерла, отец вдруг возненавидел новогодние праздники. Я вот уже пять лет ухожу куда-нибудь к друзьям и отмечаю Новый год в чьем-то доме. Чувствовал я себя при этом, по правде сказать, всегда довольно паршиво: праздник семейный, все при деле, а я — как сиротка. Не хочу, чтобы отец знал об этом, но...

— Тогда тише! — перебила Делла. — Он нас слушает.

— Делла! Ну что ты в самом деле!

— Он нас слушает, — повторила Делла. — И мне его жаль.

— Почему?

— Мне его жаль, — повторила она. — Мы уйдем к моим родителям, а он останется здесь один, в этом большом доме.

— Глупости. Папа просто ляжет спать, как в самую обычную ночь. И он вовсе не будет чувствовать, что лишился праздника, потому что терпеть его не может. К тому же и дом-то пока неизвестно чей, потому что завещания мама не оставила, и вполне возможно, что придется отдать его этой гиене. Неприятно говорить такое о родной тетке, но видит Бог, я ее всегда терпеть не мог, и она это заслужила. Дом принадлежал матери, но-куплен был их родителями, так что она может потребовать доли наследства, как мамина сестра... Но это только официально, вообще-то она не имеет никакого права. Мой дед хотел, чтобы дом принадлежал моей матери, он много раз говорил об этом, хотя в завещании написал, что распоряжаться недвижимостью мама может на свое усмотрение, и она всегда переживала, не обделила ли сестру, — в том-то вся и закавыка. Одно имечко ее чего стоит — Гестия!

— Если официально она имеет на это право и ты считаешь, что она этим правом воспользуется, то почему же она до сих пор этого не сделала?

Ник покачал головой.

— Пока папа жив, дай Бог ему здоровья, она этого и не сделает. Она его всегда побаивалась.

— Ну хорошо, — Делла улыбнулась, желая отвлечь мужа от невеселых мыслей. — Люблю я эту новогоднюю ночь! Каждый раз хоть на секунду, а поверю: примчится на оленях Санта-Клаус, пролетит сквозь печную трубу, и пожалуйста — чудесные подарки!

Ник открыл рот, чтобы ответить жене, но тут сверху раздался шорох. Молодые люди резко обернулись. На галерее стоял Джеффри Йортон и яростно смотрел на них.

— Вам хоть известно, какой год наступает? — спросил он грозно. — Две тысячи тринадцатый! На дворе двадцать первый век — век сверхскоростей и технического прогресса! И надо быть полным дураком, чтобы взгромоздиться на оленя! Ездить на оленях экстравагантно и глупо! К тому же этому противному слащавому старику никак не пролезть в трубу — он слишком толст! А если и протиснется, то, как пить дать, измажет в саже свою дурацкую красную шубу с этими ненормальными снежинками! И у него отклеится его тупая борода!

Он снова шагнул в свою комнату и резко хлопнул дверью, а Ник и Делла еще долго в полнейшем изумлении смотрели ему вслед.

Когда молодые люди были уже полностью готовы выйти из дома и отправиться к родителям Деллы встречать Новый год, она вдруг заупрямилась.

— Я не хочу оставлять его одного, Ник, — твердила она. — Он что-то затеял, я чувствую, он что-то затеял.

С утра Джеффри не выходил из своей комнаты; завтрак ему тоже подали туда. Он совершенно не интересовался тем, что сын его с женой уходят из дома, что вся страна и весь белый свет празднуют наступление Нового года. Входил к нему только секретарь.