— Готово дело, — объявляют они простодушно. — Я во всем признался. Теперь я свободен, Аньес.

Дивные мгновения: прежде чем бросить бомбу, я заранее смакую произведенный эффект. Да ну? Он признался-таки, дорогое сокровище? А он хотя бы уточнил причину своего ухода — девичья плоть, его неодинаково раздувшиеся эго и член да в придачу размягченные мозги и брюхо?

— Это не смешно, — возражает герой. Он в неподходящем настроении, у всякой шутки есть свой предел. Он только что бросил жену после пятнадцати, двадцати, тридцати лет брака: неужели такой мужественный поступок не заслуживает хоть немного уважения!

О да, сокровище, ты такой храбрый. Как и все тебе подобные. Только вот я не шучу, милый: мы тут сегодня кабанчика режем. Он только что бросил жену? Поздравления от присяжных. Вот еще одна жизнь спасена. А что он думал, этот мудила? Хорош соблазнитель со всем своим салом и спесью! Корчил из себя секс-чемпиона, а сам всего лишь куча говна!

— Но почему, Аньес, почему? — мямлит он перекошенным ртом.

Просто должок, старина. Счет-то набежал неподъемный, вот я и заставляю вас платить в рассрочку.

Он все не может уразуметь, но мне, честно говоря, плевать: важен результат. Вытереть об него ноги напоследок — вот что мне доставляет наслаждение.

— Где мы? — вдруг спросил он.

Мы шли уже около часа. Холодно, можно было сесть в автобус, но я настояла, чтобы пойти пешком. Сжимала его руку в своей и думала только об этом: как же такое стало возможно — сжимать мужскую конечность и получать от этого удовольствие?

Я захотела испытать себя и сжала сильнее, но он высвободился.

— Ты оглохла, Аньес?

На мгновение мне показалось, что он исчезает. Я опять схватила его руку.

— Мы почти пришли. Это совсем рядом.

До квартиры пришлось прошагать еще метров пятьсот, и половину из них по широкой улице, застроенной промышленными зданиями. Крыши тут были низкими, ветер сюда врывался с легкостью, порой яростно продувая нас насквозь.

Я медленно вдохнула и сказала тихо:

— Какая разница, где мы находимся, если знаем, куда идем. Куда все идут.

Он прижался ко мне. Я почувствовала, как мы обменялись нашим теплом сквозь ткань моего пальто и вздрогнула.

— Ты не спросила, как меня зовут, — заметил он.

Мы приблизились к моей однокомнатной квартирке. Через несколько мгновений я толкну дверь. Мы сядем на мою постель, единственное место, куда там можно сесть. И все закончится самым ожидаемым или необыкновенным образом — это уж как получится.

— Меня зовут Жюст [1] , — уточнил он, когда мы одновременно переступали порог. Все стало ясно.

Я встретила Жюста под вечер: обнаружила его, войдя в бар, где он сидел, облокотившись о стойку. Ни массивный силуэт, ни черная кожа, ни непринужденность, ничто в нем не напоминало тех, на кого я здесь охотилась.

Вполне естественно, когда шестнадцатилетняя девчонка влюбляется с первого взгляда. Но мне-то было двадцать восемь, а в этом возрасте большинство женщин уже заперли себя на всю жизнь вместе с типом, о котором ничего не знают.

Жюст обернулся, и я сразу его узнала. Бог знает: я на это не надеялась, ничего не просила, и все-таки он был здесь — особенный, не похожий на других, сторонящийся людской толкотни. Я подошла ближе, трепеща всем телом. Мы поговорили, на равных, выпили стаканчик-другой, потом еще и еще, пока не напились. Завсегдатаи молча за нами наблюдали.

Позже, когда мы ушли, я предложила пойти ко мне. И подчеркнула: до тебя там никого и никогда. Похоже, он не удивился и пошел за мной следом. Теперь, лежа прямо на холодном плиточном полу, он гладил мои волосы, называл меня своей Мамочкой, пробегал черными пальцами по моему бледному животу, говорил, что я красивая. Однако мужчины ценят во мне вовсе не красоту.

— Я совсем не красивая, Жюст.

Он бросил на меня слегка раздраженный взгляд: да ладно тебе, только ради бога не прикидывайся избалованной девочкой.

Откуда ему знать.

— Я хотела бы поговорить с тобой, Жюст.

Я хотела бы поговорить с тобой, только с тобой. Сказать тебе, что мне не четырнадцать лет и даже не тринадцать с половиной, рассказать об увольнениях, опустошающих ряды, о сеансах черной магии, об исчезновении времени, о дроблении тел. Но Жюст не хотел говорить. Считал, что я слишком много выпила, что было и верно и неверно. И зажимал мне рот ладонью, потом заменял ее своими губами.

Я тогда подумала: мне больше никогда не хватит духа. Уже никогда не найти в себе достаточно сил, чтобы выговориться.