Жюст целовал меня, прижимал к своему огромному телу, говорил: нам ведь хорошо, да? Я отвечала: да, да, нам хорошо, и это было такой невероятной правдой, что ее, быть может, хватило бы на то, чтобы уже никогда не думать?

Быть может, в конце концов я смогла бы просто удовлетвориться жизнью с Жюстом.

На следующий день он перебрался ко мне. Мы заехали за его вещами в маленький отель, где он снимал номер со времени своего устройства на радио, всего-то небольшой сундучок и спортивная сумка. У него было мало одежды, но зато десятки книг — карманные издания, купленные по случаю.

С терпением, достойным монаха-переписчика, он их расставил в алфавитном порядке, полностью заняв все мои книжные полки.

— А твои где? — удивился он.

Я не успела придумать объяснение.

— У меня нету. Я не читаю.

— Никогда?

— Никогда.

Он задумался.

— Все читают. Хоть какую-нибудь чепуху, бабские романы там, книжки про футбол. Никто не может жить без чтения.

Он ждал, что я скажу что-нибудь, чтобы подтвердить его слова.

— Ну хотя бы газеты. В автобусе, например.

— Я так устаю на работе. Весь день на ногах, звон посуды, разговоры, все это изнуряет… Когда прихожу домой, не способна прочитать ни строчки. И ни одной ноты не могу выслушать.

— А… так с музыкой то же самое?

Да, это так. Ни картинки, ни звука. Зато у меня есть кровать, чтобы поспать, и несколько вешалок для одежды. Короткие юбочки, едва прикрывающие бедра, черные блузки — распахнутые на груди ловушки из эластана и нейлона — и десятки колготок.

Мы разделили постель, прочертив невидимую границу. Я сказала ему: без моего разрешения за линию заходить запрещено. Он воспринял это как игру и соблюдал правила, улыбаясь. Поскольку работать ему приходилось вечерами, а иногда даже ночью, помимо выходных мы виделись довольно мало. Общались с помощью записок. Жюст царапал на бумажке несколько строчек и приклеивал скотчем на виду, на входной двери. Пытаясь пробудить меня от мертвого сна, прикасался к моей коже пальцами, поигрывал ими, увлекал в свое тело, жадно пожирал.

И что? Я стискивала зубы, зажмуривалась. Стыдилась, что мне это нравится, стыдилась любить этого мужчину, говорила ему «еще, еще, Жюст», или скорее даже ничего не говорила, а только думала. Хватала его руку, направляла ее к своим заповедным зонам, укромным уголкам, запрещала себе всякую мысль, и в конце концов тонула, исчезала, пропадала, переставала наконец барахтаться в этом тошнотворном мире.

«Его зовут Жюст», — беспрестанно твердила я себе.

В этой упоительной неясности проходили часы. Мы жили без всякого плана, даже почти ничего не зная друг о друге. Ну и что? Мы предчувствовали главное: он и я в замкнутой сфере, чуждые всему остальному миру. Я наблюдала за ним, погруженным в свои книги, а он иногда зачитывал вслух пассажи, где говорилось о великолепной отчужденности. Он был большой, сильный, темнокожий. Я была маленькая, нервная, полупрозрачная, и все-таки мы были похожи. Мы изъяснялись без слов, одними взглядами, а наши тела тем временем подтверждали это взаимопроникновение. Потрясенная и счастливая, я всем своим существом сосредоточилась на невероятном открытии: я была способна на любовь. Казалось, моя ненависть испарилась, я прекратила выходить на охоту.

А что касается Жюста, то он удивлялся, видя мои блузки и юбки спящими в шкафу, и как-то раз съязвил:

— Боишься их истрепать?

Я промолчала. Он не стал настаивать и сменил тему.

Но тем же вечером сняла все вещи с вешалок, положила в коробку и отнесла в подвал. Когда закрывала дверь, у меня даже мелькнула мысль выбросить ключ. Но в последний миг я передумала.

Каждую субботу часов около пяти Жюст оставлял свои книги и отправлялся в соседний боксерский зал. Занимался там и возвращался примерно к девяти, чтобы поужинать со мной. Остаток выходных мы проводили лежа в обнимку. Я сразу же заявила ему о своей неприязни к другим людям. Сказала: мы, и только мы. Он согласился. Ему нравилось быть единственным предметом моего интереса. Он мог часами лежать в постели и читать, пока я его рассматривала, никогда не смущаясь ни моим взглядом, ни моим молчанием.

А что касается меня, то я буквально пропитывалась им. Делала себе запасы в ожидании следующей нескончаемой недели. Потому что с некоторых пор он стал возвращаться все позже и позже. Встречался в баре с каким-то радиоведущим, якобы гениальным типом, и литрами пил с ним коктейли. Иногда это длилось до утра. Этими ночами, решив дождаться его во что бы то ни стало, я садилась на табурет, чтобы легче было бороться со сном, и подстерегала его шаги, отяжелевшие из-за спиртного. Наконец он появлялся, скидывал с себя одежду и, не говоря ни слова, устремлялся под ледяной душ. Пил, пил, припав губами к лейке душа, словно омывая себя от внутренней грязи. А я смотрела на эту текущую до бесконечности воду и тоже впитывала ее на свой лад, мысленно омывая себя, господи, только бы стереть все это.

Потом Жюст смеялся, прижимал меня к себе, отчего я становилась вся мокрая. Я терлась о его блестящую кожу, о черноту кожи и о сталь воды, а он? Он говорил о нервном возбуждении, о сне и о любви, доносил меня до кровати и ложился со мной, и простыни становились сырыми от влаги наших тел.

Дни в ресторане изменились. Неожиданно для себя я стала пропускать мимо ушей тупые шутки и раздражающие тональности. Слышала только заказы клиентов, а ноги сами легко бежали к концу моей каторги.

Хозяин заметил перемену.

— Вы стали немного приятнее, Аньес, — подчеркнул он. — Давно пора.

Мне он не нравился. Познакомься мы с ним при других обстоятельствах, я бы непременно открыла на него охоту. Прекрасный экземпляр, идеальная жертва. Но надо же как-то зарабатывать себе на жизнь, так что я просто старалась забывать о его присутствии насколько возможно.

Ресторан большой, расположен в западной части города, в деловом квартале, где полным-полно типов при галстуках. Тут обслуживают беспрерывно, и с самого раннего утра зал наводняет тяжелый запах из кухни. Можно подумать, что конторы тут никогда не закрываются: клиенты постоянно толпятся, беспрестанно сменяют друг друга, так что нередко приходится отказывать людям даже по утрам. Я вкалывала с восьми до четырех, почти без перерыва. То есть я могла сделать небольшую паузу, это было разрешено и даже поощрялось хозяином. Но он требовал, чтобы мы оставались в подсобке рядом с кухней на случай непредвиденного наплыва посетителей. Мне была ненавистна атмосфера этого помещения. Девицы тут курили, обмениваясь своими дурацкими рассуждениями о мужчинах и любви, а я колебалась между презрением к ним и жалостью. В конце концов стала сбегать от них и совсем пропускала перерыв, замыкаясь под невидимым колпаком, отрезанная от всякой мысли нескончаемым гулом зала.