Он нахмурился, словно пытаясь точно оценить серьезность моих слов. Потом отнес меня на постель и покрыл поцелуями.

Так что кошмар не всегда будет побеждать.

Так что я могла рассчитывать на некое вознаграждение со стороны судьбы: оставалось выдержать только одно испытание.

Я высвободилась из его объятий, хотя мое тело уже мало-помалу начало таять, и продолжила:

— Жюст, позволь мне еще кое-что тебе сказать…

Он закрыл одной ладонью мой рот, а другую просунул мне меж бедер.

— На сегодняшний вечер хватит разговоров, Мамочка. Все, заседание закрыто.

Потом опрокинул меня навзничь.

Моему сознанию известны только два состояния: включенное и выключенное, в зависимости от того, здесь Жюст или нет. Стоит ему исчезнуть, как я погружаюсь в черноту. Двигаюсь, словно слепая, и делаю то, чего от меня ждут, обслуживаю клиентов, не различая их лиц.

Со времени прихода Антуана прошла неделя. Я больше не говорила о нем с Жюстом, который каждую ночь возвращался очень поздно. Мы пересекли границу постели всего один-единственный раз. Впрочем, я была совершенно без сил: в ресторане не хватало двух официанток, и хозяин увеличил нагрузку на остальных.

Несколько раз, пробившись сквозь мое умственное оцепенение, меня донимали кое-какие смутные воспоминания. Песчаный пляж, утыканный зонтами от солнца, разноцветные палатки и автотрейлеры для кемпингов с навесами, между которыми мы весело бегали. Весело? Антуан протягивал мне пирожок, Антуан учил меня плавать, Антуан находил укромные уголки, где нас никто никогда не смог бы найти.

Мужчины играли в карты, потягивая пастис.

Эти внезапные наплывы воспоминаний были короткими. Очень скоро мой взгляд снова натыкался на побелевшие от изморози стекла. Я вздрагивала, опускала рукава блузки, чтобы закрыть руки. Шла на кухню и долго терлась об обжигающую нержавейку, ища боли.

Мысленно я возвращалась к Жюсту и, проникнув в него, растворялась в нем, оставляя здесь вместо себя только терпеливого, безразличного и бесчувственного двойника. Мои ноги снова принимались за работу, до самого вечера.

— Ну и ну! — говорил хозяин, показывая на меня остальным. — Вот кого работа не пугает. Уже не пугает, — уточнял он, подмигивая.

Он отзывал меня в сторонку, говорил о том, как он мной доволен, и даже намекал на прибавку к зарплате. Ставил меня всем в пример за мое ровное настроение и позволял себе несколько лирических тирад по поводу достоинств, зрелости и уравновешенности. Только иногда журил за бледность лица и предлагал умеренно пользоваться косметикой.

В тот день я беспрепятственно позволила ему чесать языком: была пятница, очень скоро мне предстояло вновь обрести Жюста, утонуть в нем всем своим телом. Мои тело и душа уже заранее беспорядочно обмякали в предвкушении этого.

Придя домой, я всегда сначала пила черный кофе, чтобы лучше сопротивляться сну и, следовательно, увеличить свои шансы подольше побыть с Жюстом. Я знала, что это нехорошо: горечь кофе отбивала мне аппетит, и я потом довольно редко могла проглотить что-нибудь еще. А поутру позывы к рвоте были такими сильными, что не позволяли мне ничего съесть, в итоге все мои трапезы сводились к бутерброду, перехваченному на бегу. Я теряла вес. Но совсем не слабела, а чувствовала себя даже более сильной, более защищенной.

Было около восьми часов, вода только начинала закипать, когда у входа неожиданно появился Жюст. Так рано! У меня отнялся язык, а рука приклеилась к ручке кастрюльки.

— Собирайся, Мамочка, мы уезжаем.

Уезжаем? Пожалуйста, можно повторить? Ты сказал именно это, Жюст? Значит, ты все-таки затеял этот долгожданный отъезд, на который я так надеялась!

Он уже схватил свою старую сумку и бросил ее на кровать. А я напрасно ищу слова, задыхаясь от счастья.

— И возьми свитер потеплее, — добавляет он, — тебе понадобится.

Он говорит «тебе понадобится», поскольку сам-то, в противоположность всем стереотипам, которые липнут к его черной коже, никогда не мерзнет. И хотя все тут уже повытаскивали шарфы, пальто и перчатки, он днем и ночью расхаживает в одной джинсовой куртке и рубашке с расстегнутым воротом, будто летом, открыв шею всем ветрам — прямо инопланетянин какой-то.

Он открывает шкафы, берет немного сменного белья, носки, пару ботинок, потом выходит за сигаретами. А я, достав свой единственный чемодан, начинаю нервно его набивать. Странно, я всегда думала, что ничем не владею, ничего не имею, а вот, поди ж ты, теперь этот потертый чемодан кажется мне крохотным, даже нелепым. Это все равно, что за моей спиной вот-вот рухнет мир, а я пытаюсь спасти то, что еще можно спасти, что еще может пригодиться: выливаю воду из кастрюли и засовываю ее еще горячей между двух пар простыней, пробую втиснуть туда же ящичек со столовыми приборами, прикидываю в уме, что придется тут бросить, кровать, стул, стол, серый радиобудильник — о, похоронить наконец этот счетчик времени.

Потом вспоминаю о коробке. Спускаюсь в подвал, открываю ее, достаю вещи одну за другой, выкладываю их в ряд, составляю разные боевые наряды, играю с тканями, с их прозрачностью — юбки с разрезами, невесомые платьица, которые так любят женские тела… Сажусь и смотрю на эту странную выставку. Нужно, чтобы мой взгляд запечатлел все, каждую разложенную на земле складку, каждый отблеск на шелковых блузках: это изнурительная церемония прощания. Закрывая дверь, я воображаю себе, как следующий квартиросъемщик стоит перед разложенной на утрамбованной земле одеждой, и еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Наконец, торопливо поднимаюсь: главное, не заставить ждать Жюста. А он стоит как вкопанный перед моим чемоданом и качает головой.