— Дорога долгая, Лиза, а Приграничье — это тебе не пригород столицы.

— Я, знаешь ли, заметила, — едко сказал я. — Живу здесь и ехала сюда на телеге с двумя верными людьми, а не в удобном экипаже с охраной.

— Мне нужно было… подготовиться, — словно не слышал моих слов Сергей. — Я привёз бумаги: прошение на имя Его Величества о пересмотре твоего дела, свидетельства, показания. Достаточно, чтобы вернуть тебе доброе имя и…— он проникновенно посмотрел мне в глаза. — И вернуть тебя домой. В столицу. Ко мне.

Я смотрела на его красивое, утончённое лицо. В голубые глаза, в которых плескалась то, что он считал искренностью. На его безупречный костюм, на трость чёрного дерева, на тонкие пальцы без мозолей и шрамов.

Когда-то я любила этого человека. Когда-то его слова сделали бы меня счастливейшей женщиной в Империи.

Но «когда-то» — это была другая жизнь и другая Лиза. Та, что верила в белые розы, бальные клятвы и вечную любовь.

Та Лиза умерла на рассвете в старой телеге, под скрип колёс.

А эта, которая сидела сейчас за бабушкиным столом в сером платье, эта Лиза знала цену словам и молчанию.

— Сергей, — сказала я, и моё спокойствие удивило меня саму. — Я не вернусь в столицу. Мой дом здесь.

Он моргнул. Огляделся, словно не понимая, как эти стены, эта глушь, эта дикая, пропахшая магией и нечистью земля может быть домом для женщины, которая выросла среди мрамора и хрусталя.

— Лиза, ты не понимаешь. Я могу всё вернуть. Титул, положение, состояние. Камилла будет наказана. Я позабочусь…

— Ты не расслышал, — перебила я мягко, но твёрдо. — Я не вернусь.

— Но…

— Граф Воронцов, — раздался голос Михаила от окна, тихий и ровный, как клинок, скользящий из ножен. — Елизавета Викторовна дала вам ответ.

Сергей резко повернулся к нему. И в его голубых глазах я увидела то, что прятал за бархатными словами, — острую, жгучую ревность.

— Я говорю с Лизой, — процедил он. — Не с вами, генерал.

— Вы говорите с хозяйкой этих земель, — поправил Михаил. — И она сказала «нет».

Они смотрели друг на друга: бывший жених и… Михаил, кем бы ни был для меня.

— Сергей, — я встала, обошла стол и остановилась перед ним. — Я благодарна тебе за бумаги. Если они помогут снять с меня обвинения, я приму их. Но только бумаги. Не тебя.

Он вскинул голову. В его глазах плескалась уязвлённая гордость красивого мужчины, которому впервые сказали «нет».

— Это из-за него? — он кивнул на Михаила.

Я подумала, прежде чем ответить.

— Нет, — ответила я честно. — Это из-за меня. Точнее, из-за того, кем я стала. Ты приехал за девочкой, которую помнил. Но её больше нет, Сергей. Она сгорела, а из пепла восстала другая Лиза. Елизавете Стрешнёвой не место в столичных гостиных.

Утро в Приграничье начинается задолго до того, как солнце коснётся верхушек чёрного леса. Столичная привычка спать до полудня выветрилась из меня ещё в первый месяц ссылки.

Я вышла на крыльцо, кутаясь в пуховую шаль. Воздух был прохладным, пах росой и близким лесом. Первым делом — обход. Я прикрыла глаза, прислушиваясь к земле под босыми ногами. Охранные контуры пели ровно, без перебоев как натянутые струны. За ночь ни одна тварь из Изнанки не попыталась прорвать защиту.

Я спустилась с крыльца и направилась к хлеву. Но едва я потянула на себя тяжёлую дверь, как вместо привычного мерного мычания услышала возню, истошный писк и хлопанье.

В полумраке коровника пыль стояла столбом. Наша новая корова Пеструха меланхолично жевала жвачку, с философским спокойствием взирая на то, как прямо у её копыт в сене, катается визжащий клубок. Клубок кусался, плевался и выдавал такие витиеватые ругательства, что у меня, столичной барышни, слегка завяли уши.

Приглядевшись, я с изумлением поняла, что дерутся двое. Один был крошечным мужичком, до смешного похожим на нашего домового Тихона, только всклокоченным и щедро измазанным в навозе. Вторая — маленькая женщина в сбившемся платочке, вылитая копия нашей дворовой Лукерьи. Они таскали друг друга за волосы и отчаянно лупили крошечными кулачками.

Сама Лукерья бегала вокруг них курицей-наседкой, размахивая веником, но встрять в драку явно побаивалась: то ли боялась зашибить, то ли опасалась, что и ей прилетит.

— Да пустите же друг дружку! Оглашенные! — причитала она, пытаясь ткнуть черенком в эпицентр потасовки. — Угомонитесь, кому говорю! Хозяйка идёт, а вы тут позорище устроили!

Я инстинктивно напряглась, потянувшись к магии. С пальцев сорвался лёгкий искрящийся всполох, осветивший хлев.

— А ну, тихо! — скомандовала я.