Шрифт:
Я вбил в терминал «НОЧНОЙ ПРИЮТ», выбрал «Гость: один. Спутник: один», и Терминал потребовал имя для отчётности. Нормальная система, сначала имя, потом крыша.
— Как тебя записать? — спросил я в лоток. — Мне для отчёта.
Пуговицы задумчиво качнулись.
— Имени не помню, дядя кассир. Мама сказала, имя забирают, когда пришивают пуговки. Чтобы оно в темноте не потерялось.
Она сказала это ровно, как объясняют правило дорожного движения. Смотреть налево, потом направо, имя забирают, когда пришивают пуговки.
— А так все зовут Пуговка. Вот эта, — она тронула пальчиком белую, костяную, — от папиного зимнего пальто. А эта, зелёная, от маминого платья. Красивая, правда?
— Красивая, — сказал я, потому что чуткость. — Записываю: Пуговка.
Она улыбнулась, и лампа над окошком блеснула у неё во рту.
Зубы у неё не просто торчали острыми треугольниками. Металл шёл аж сплошной полосой, как полотно фрезы, а на каждом зубчике я разглядел тонкие борозды, ровные, параллельные, какие оставляет резец на станке.
Словно кто-то мастеровитый приложил к этому руку. Кто-то стоял у станка и точил.
Я отвернулся к засовам. Лучше про станок не думать.
— Фина, — сказал я. — Я открываю. Швабру опусти, пожалуйста. Гость у нас неприкосновенный, физический контакт запрещён. И если ты попытаешься вынести медведя в туман, я подозреваю, что туман нас не пустит.
Фина стояла у стеллажа с лапшой, сжимая треснувший черенок. Она посмотрела на меня, потом на девочку за стеклом, потом на тень медведя на асфальте. Голову склонила набок, как зависший компьютер.
Потом медленно кивнула и опустила швабру к ноге. Не отпустила, просто опустила.
— Хорошая, — сказал я. — Лера, отойди к кассе. Толик, не отсвечивай.
— Я и не отсвечиваю, — глухо забулькало из банки, из-под укропа. — Я в рассоле, я декор, у меня перерыв.
Три засова пошли один за другим. Дверь я потянул на себя, и в зал вместе с холодом вкатился запах. Лакрица, горячий утюг, старая мокрая вата и что-то сладкое, приторное, будто на кухне забыли сироп на плите. Красный туман попытался вползти следом, но остановился у порога, как собака, которой сказали «нельзя».
Пуговка шагнула через порог сама. Сандалик с оторванным ремешком шлёпнул по линолеуму.
— Спасибо, дядя кассир. Мы тихие.
Медведь у неё на руках выдохнул. Стеклянные дверцы холодильников напротив входа дружно дзинькнули, и бутылки с пивом внутри качнулись, как от проехавшего трамвая.
Я закрыл дверь и задвинул засовы. Все три, не торопясь, чтобы Магазин видел, что кассир соблюдает.
— Куда нам можно, дядя кассир?
Я показал на ящик из-под водки у батареи. Деревянный, крепкий, я на нём иногда сам сижу, когда ноги отваливаются.
— Вон туда. Батарея тёплая. Гематоген сейчас принесу.
Она прошла через зал мимо Фины, мимо стеллажа, мимо Леры, которая вжалась в прилавок так, что кулон стукнул о пластик. Села на ящик, устроила медведя на коленях мордой к залу и принялась похлопывать его ладошкой по боку. Ровно, не спеша, как укачивают младенца.
Хлоп. Хлоп. Хлоп.
Медведь дышал. Каждые пять секунд холодильники отзывались дребезгом.
Я взял с полки гематоген, отогнул уголок обёртки, чтобы ей не возиться, и положил плитку на ящик рядом с ней. Пальцы убрал сразу.
— Спасибо. — Она перестала хлопать и потянулась к плитке.
Внутри медведя что-то шевельнулось. Из плюша пошло ворчание, низкое, глухое, как из подвала, где кто-то очень большой переворачивается на другой бок.
Пуговка мгновенно вернула руку на бок медведя. Хлоп, хлоп, хлоп.
— Тихо, тихо, Мишка. Я тут. Никто не ушёл.
Ворчание стихло. Лера выдохнула. Я, оказывается, тоже задержал дыхание, потому что в груди неприятно тянуло.
— Он всегда так? — спросил я. — Если ты перестаёшь?
— Ага. — Она свободной рукой взяла гематоген, придерживая медведя коленками, и продолжала хлопать другой. Ловко, как человек, который делал это тысячу раз. — Ему нельзя просыпаться, дядя кассир. Совсем нельзя. Он спит уже больше тридцати лет.
— Долго.
— Долго. А когда долго спишь, то потом очень хочется кушать. — Она объясняла серьёзно, слегка наклонив голову, чтобы белая пуговица смотрела прямо на меня. — И когда Мишка голодный, он не понимает, где магазин, а где детская площадка. Он просто открывает рот. И всё проваливается внутрь.