— Тихо лежи… тихо-тихо… ты была белой, когда я впервые тебя увидел. Такой белой, как… как сахар… мамка купила мне сахару. Представляешь? — его голос вполз в уши за мгновение до того, как над кварталом пронёсся низкий пробирающий до костей звук. — Или не купила. Может, клиент заплатил… она была изрядной мастерицей. Если б ещё не пила… мы когда-то жили там, в чистом городе. Я помню. Она говорила, что не могу помнить, что слишком маленьким был. Но я-то знаю, что помню. И дом наш. И сад… и всё прочее тоже.

Звук сменился другим, высоким, словно плачет кто-то и так надрывно, что нет сил слушать. Встать бы и добраться, убаюкать, уговорить замолчать.

— Тише… у нас были розы… большой-большой куст роз в горшке, тоже большом. Белые. Красивые настолько, что тебе и не рассказать. Я их во снах вижу. Видел. Теперь нет. Ничего больше нет…

Глава 7

Кая видела, как взмывает стальная фигура Сирина. И крылья его, выкрашенные в белый и алый, раскрываются, заслоняя солнце. И потом вспыхивают, вобрав яркий его свет. Сирин сам начинает светиться. В стальной утробе его бьется механическое сердце, выплескиваясь песней.

И в ней нет ничего, даже отдаленно похожего на хриплый вой автоматических шарманок.

Нет, этот голос живой. В нем шелест?

Шёпот.

Зов.

Ближе, ближе… он требовал подойти ближе, потому что только так можно услышать все. Насладиться. Коснуться чуда.

Этот голос обещал.

И сводил с ума, этот зов. Кая попыталась вывернуться, стряхивая ладони с ушей. Ей нужно было услышать! Нужно было понять! Сирин знал! Что-то очень важное! Что-то настоящее! Про неё, а…

— Тихо! — Корноух тряхнул, и голова Каи ударилась о крышу.

Резкая боль в затылке помогла стряхнуть наваждение, и Кая уже сама вцепилась в руки Корноухого, которые показались вдруг единственно настоящими. Мир размывало, границы разума размывало. Песня, пробиваясь захватывала, манила, требовала подчиниться, приблизиться…

— Лежи! Пока я тебе сам бошку не свернул! — он оскалился и задышал, тяжко и сипло. А глаза налились краснотой. Та расползалась по краюшку, расцветала узорами.

Интересно, что в песне Сирина слышал Корноух.

— Тише… пожалуйста. Я и так себя еле… еле держу.

А вот её отпускало.

— Это из-за дурман-корня, — Кая вцепилась зубами в губу и прокусила её. Боли не почувствовала, но вкус собственной крови придал сил. А ещё, если заговорить, то песня в голове стихает. И желание откликнуться гаснет, оставляя легкое удивление — как это она едва не попалась. — Зачем ты его жуёшь?

— Все жуют, — пусть не сразу, но ответил Корноух.

— А ты не жуй.

— Я… не хотел, но как-то вот тошно стало. А с ним как-то легче. С ним не страшно.

— А ты боишься?

— Конечно.

Дикий вой донёсся откуда-то снизу? Издали? Оттуда, где были люди и треклятый Сирин. И тут же вой сменился рёвом. Следом по воздуху прокатилась волна жара, и Корноухий закрыл рукой рот Каи.

— Лежи. Молчи. Они сейчас получат своё.

Кто? Но так ли это важно.

Загрохотало. Часто и дробно. Значит, заработали стрелки. Дохнуло льдом. Эта сила показалась родной, близкой, но она в миг была стёрта другой.

— Просто лежи. Они уйдут и тогда я тебя отведу. Куда захочешь, туда отведу… Крыс прав. Тебе нельзя со мной. Нельзя… мне уже недолго осталось… я знаю. Знаю правду.

Глаза, разукрашенные алыми прожилками безумия, были близко. И рука зажимала рот. Аккуратно, оставляя возможность дышать. Но кожа касалась кожи… и взгляд этот.

Он ведь неплохой, Корноухий.

Он приходил к Крысу, потом уже, сам приходил, без матери. Приносил разную ерунду из той, что порой получается найти у Стены. И он первым вывел Каю к этой стене. И шёл горделиво, показывая, что он тут хозяин. А потом, заслышав голоса, утянул куда-то в трещину, одну из многих, которые разодрали каменную плоть Стены. И велел:

— Сиди. Не дыши. Ватажники. Может, нормальные, а может, дурноватые… не угадаешь. Мамка говорит, что к тем, кто с той стороны приходит, лучше не лезть.

И Кая сидела. Дышать дышала, но через раз, опасаясь выдать себя. А он, встав между ней и голосами, выглядывал наружу. И потом отвёл домой.

— Я… — она знала, что Корноухий не обрадуется, но и удержаться не смогла. — Я помогу…

Губы под его ладонью шевельнулись, и он понял. Он научился понимать её лучше, чем кто бы то ни было. Вот только не успел.