Шрифт:
— Да! Спасибо!
Шелби ухмыляется.
— Подожди, пока эти важные господа увидят, как ты прикатишь на этой рухляди.
Я бросаю на нее недовольный взгляд.
— Нет ничего плохого в рабочем пикапе. Какая разница, что они подумают?
Эй-Джей тихонько пищит.
Шелби опускает на него взгляд.
— Ой, не знаю. Может, стоит спросить у девушки, которой было стыдно из-за пиджака.
Уф.
Ненавижу, когда она права.
Я не из тех женщин, которым важно, как они выглядят в чужих глазах или что обо мне думают окружающие. Наверное, мне просто очень хотелось произвести хорошее первое впечатление.
Шелби немного перекладывает Эй-Джея и наконец, явно неохотно, протягивает его мне.
— Держи.
Мое лицо тут же озаряется улыбкой.
— Наконец-то.
Я подхватываю его на руки.
— Привет, красавчик, — шепчу я.
Он моргает, глядя на меня, а потом морщит крохотное личико, которое быстро становится темно-красным.
Шелби театрально вытягивает руки.
— Все равно я уже устала его держать.
— Какая же она врунья, — говорю я ему как раз перед тем, как он издает сердитый вопль.
Мэтти качает головой и тянется за сумкой с детскими вещами, лежащей на тумбе позади нее.
Шелби направляется к двери, но оборачивается через плечо.
— Ой, пока не забыла.
Мэтти приподнимает бровь.
— Что?
— Бабушка отправила меня узнать, останешься ли ты на ужин. А я отвлеклась на обнимашки с малышом.
Мэтти смотрит на часы на стене.
— Нет. Кейсон должен забрать нас примерно через полчаса. А когда мы приедем домой, Марсия, скорее всего, уже приготовит ужин.
Шелби кивает.
— Понятно. Звучит здорово.
Я осторожно покачиваю Эй-Джея, пытаясь его успокоить, пока Мэтти собирает со стола несколько бумаг и откладывает их в сторону. Затем она расстилает на столешнице чистое детское одеяло и протягивает руки к Эй-Джею.
— Так и будет.
Я остаюсь с Мэтти и Эй-Джеем, пока не приезжает Кейсон. А потом выношу за ними сумку с детскими вещами.
Кейсон забирает малыша и пристегивает его в автокресле, а я провожаю Мэтти к пассажирской двери.
— Надеюсь, сегодня ты наконец нормально выспишься.
— Я тоже. И надеюсь, твой второй рабочий день пройдет лучше, — говорит она, обнимает меня, а потом прижимается лбом к моему. — Просто оставайся собой. Харли Шторм — это пожар, помнишь? И она горит ярко. Даже в душном пиджаке.
Пожар.
Так называла меня мама.
Я родилась первого апреля. Роды начались на четыре недели раньше срока, поэтому по знаку зодиака я Овен — огненный знак. А мама говорила, что я ворвалась в этот мир во всем своем пламенном великолепии.
Когда сестры вернулись из школы, дома их ждала бабушка. Она сказала, что мама с папой в больнице, потому что их младшая сестренка решила появиться на свет. Все трое решили, что это первоапрельская шутка. И отказывались верить, пока на следующий день бабушка не отвезла их знакомиться со мной.
Я стою и смотрю им вслед, пока пикап не скрывается за поворотом подъездной дороги, а потом иду в дом.
После неловкого первого дня в «Беликуре» я мечтаю только о бабушкиной жареной курице и долгой горячей ванне.
Глава 8
Свет фар прорезает вайомингскую ночь, пока я выезжаю из города по извилистой дороге. Шоссе от «Беликура» тянется вдоль подножия Титонов, а путь освещает звездное небо.
Поздно. Позже, чем я рассчитывал.
Впрочем, в последнее время вся моя жизнь такая. Вечно куда-то спешу. На следующий рабочий день. На следующую встречу. На следующее мероприятие.
На часах приборной панели девять вечера, когда я направляюсь в Мус. Если дороги свободны, ехать всего около тридцати пяти минут, и сегодня мне везет. Никаких туристов, которые плетутся впереди. Никаких мигающих знаков «Осторожно, вапити». Только ровный гул двигателя и бесконечная лента асфальта под колесами.
Обычно я поехал бы прямо домой.
Но вместо этого сворачиваю к окраине, туда, где Уайлдхейвен граничит с Мусом.
К ранчо «Силвер-Спур».
К деду.
Гравий хрустит под колесами, когда я сворачиваю на подъездную дорогу, и знакомый звук разносится по ночной тишине. Здесь все выглядит точно так же, как всегда, и почему-то с каждым приездом становится все хуже.
Когда-то ранчо было живым.
Теперь от него осталась одна оболочка.
Главный дом стоит в центре владений. Двухэтажный фермерский дом, выкрашенный в темно-красный цвет, который за долгие годы выгорел на солнце. Деревянная обшивка заметно постарела, но эта потрепанность лишь придает дому настоящий характер старого ранчо. Центральную часть венчает крутая двускатная крыша, а над пристройками серебрится ржавая металлическая кровля, отражая лунный свет.