Потом фильм показывали на производственных совещаниях и торжественных мероприятиях в министерстве и в тресте, на курсах повышения квалификации для монтажников. Были сняты и еще фильмы, на других стройках.

Последний снимался на строительстве Саяно-Шушенской ГЭС. В нем, конечно, не было кадров верхнего бьефа, вид которого поразил мое воображение при первом посещении стройки: на сколько видел глаз, весь водный простор запруженного гигантской плотиной Енисея был покрыт плавающим лесом. Все эти исполинские стволы таежных кедров, сосен и елок были смыты мощным напором воды при наполнении водохранилища. Был слух, что японцы просили разрешить им переработку леса на самых выгодных для Союза условиях, но куда там! Наш лес, лучше мы его затопим, чем продадим японцам!

В фильме о монтаже нашего оборудования на Саяно-Шушенской ГЭС Вальтер Янович уже значился в титрах сценаристом, а я стал официальным консультантом, что льстило моему самолюбию. К тому же в кассе «Информэнерго» в этот раз я получил за свое участие в выпуске фильма какие-то деньги.

Вся эта киноэпопея заняла около двух лет. Все это время Дубровский осведомлялся у Вальтера Яновича, как движется строительство дома в городе Чехове. И получал вполне обнадеживающий ответ: дом строится ударными темпами. Наступил конец «следующего» года. Дубровский занервничал, чувствуя, что ответы Вальтера Яновича на вопрос о готовности дома становятся какими-то расплывчатыми. Он позвонил мне и очень попросил выяснить, в какой стадии находится строительство.

Я пошел к Вальтеру Яновичу, рассказал о беспокойстве Дубровского и услышал в ответ обычное:

— Виктор, оно тебе надо?

Но Дубровский продолжал настаивать. Он был мне симпатичен, хотелось помочь ему. Я связался с руководителем Московского монтажного управления, с которым был неплохо знаком, и узнал удивительную новость: дом еще даже не начинали строить!

Не сообщить об этом Дубровскому значило бы для меня, что я становлюсь сообщником своих руководителей в их махинациях. Я рассказал ему правду.

— Как же так! — потрясенно восклицал Дубровский. — Ведь Вальтер Янович и Юрий Яковлевич уверяли меня, что дом давно строится и через год-полтора будет сдан! Ведь они же солидные люди, это же просто не порядочно, — не мог он остановиться…

Лишив его бесплодной надежды, я больше ничем не мог ему помочь.

На этом производственное сотрудничество треста «Гидромонтаж» и главка «Информэнерго» окончилось.

Вальтер Янович председательствовал на технических советах треста. Техсоветы проводились по очереди в трех городах — Москве, Запорожье и Ленинграде, в них у треста были конструкторские бюро. Кроме конструкторов, на техсовет съезжались директора заводов, начальники заинтересованных монтажных управлений. Так примерно раз в квартал обсуждались проекты механического оборудования строящихся гидростанций. Во время обсуждения сталкивались два подхода, две партии. Главный конструктор из Москвы Лазарь Барский был поборником повышенной надежности. Пугая оппонентов, он придумывал самые неожиданные форс-мажорные ситуации, на что Мартенсон отвечал обычно:

— Ну ты, Лазарь, наворотил! Прямо какой-то пожар во время наводнения в публичном доме.

— Да, — задиристо возражал Лазарь, — а почему этого не может быть…

Но в решение техсовета Мартенсон какие-то из замечаний Барского все же включал.

Когда техсовет проходил в Запорожье, а это обычно бывало осенью (чтобы фрукты созрели!), приехавших встречал директор КБ Яков Самойлович Осервасер. С фамилией его связано было множество недоразумений. Так, однажды на адрес КБ пришло письмо:

Запорожье, ул. Винтера, 17, Обсерватория, Васеру.

Замечу также, что, оказавшись поздно вечером в центре Запорожья, беззаботно гуляющие москвичи могли заметить вдруг странные ночные посиделки (человек 20–30) возле молочного магазина. И на вопрос, что это здесь происходит, устало зевающие местные жители отвечали, что занимают очередь за молочными продуктами на завтра. Происходило это уже в середине восьмидесятых годов. Так что, вопреки уверениям некоторых моих сограждан, с продуктами в Союзе стало плохо задолго до его фактического развала.

Но запорожцы-гидротехники принимали гостей широко: на острове Хортица арендовался на три дня пансионат, в завершение техсовета устраивался банкет с горилкой, варениками, украинскими овощами и фруктами. Трезвым остаться было очень трудно, да, кажется, никто и не старался. Ну, а в завершение вечера наиболее свободно мыслящие женщины становились легкой добычей директоров, главных конструкторов и просто инженеров родственных предприятий.

Летний отдых Вальтер Янович, несмотря на возраст и гипертонию жены, проводил на Черном море. Любил пожариться на солнце. А к Галине Николаевне и в Москве-то иногда приходилось вызывать «Скорую помощь». Но это не остановило мужа, и в очередной отпуск они снова отправились на юг. И там у Галины Николаевны случился инсульт. Вскоре она умерла. Из отпуска Вальтер Янович вышел вдовцом. Не исключаю, что он планировал такое развитие событий: больше не нужно было ему скрывать роман с нашей кадровичкой. Что между ними имеются какие-то отношения, стало ясно еще в пору коллективной работы над его книгой: она тоже принимала в ней участие, печатая на машинке его тексты. Теперь все стало ясно. Теперь она открыто водила его в театры и на концерты в консерваторию, где он едва ли бывал до этого.

На строительстве Ново-Чебоксарской ГЭС в связи с небывалым паводком создалась аварийная ситуация. Для принятия срочных мер на стройку выехала представительная делегация московских специалистов во главе с заместителем министра. От треста был командирован Вальтер Янович, мне он предложил поехать с ним. Уже начиналась горбачевская перестройка, шла антиалкогольная кампания. Пить в поезде было запрещено. Но, как только поезд тронулся, Вальтер Янович подозвал проводника и, очень проникновенно глядя ему в глаза, попросил принести четыре бутылки водки. В купе нас было четверо. Третьим был представитель нашего главка Верещинский, кто был четвертым, не помню. Верещинский по рангу был будто бы выше Мартенсона, и ему нужно было как-то демонстрировать это. Но на самом деле он был просто чиновником, клерком, а Мартенсон — фигурой в энергетике довольно известной и притом руководителем производственной организации. И поведение Мартенсона в этой ситуации мне понравилось. Пока Верещинский пытался направить разговор в производственное русло, как бы прорепетировать выступления на завтрашнем совещании, он бодро разливал по стаканам принесенную проводником водку. А разлив, сразу же перебил его. «Чтобы елось и пилось, и что хотелось, то сбылось!» — провозгласил он. А когда мы, опрокинув стаканы, закусывали бутербродами с докторской колбасой, успел заполнить паузу каким-то хлестким анекдотом. Никакие производственные разговоры были уже невозможны. Верещинский еще несколько раз пытался перехватить инициативу, но у него ничего не получилось. Хотя мне и понравилось, как Мартенсон заткнул рот Верещинскому, я все-таки ощущал какое-то смутное сомнение: совещание-то предстоит серьезное, а он пьет на ночь глядя. На место прибыли до рассвета, я поселился с ним. Совещание было назначено на два часа дня. Поэтому можно было еще несколько часов поспать, чем я и воспользовался. Проснулся от шума хлещущей воды в ванной: Вальтер Янович принимал душ. Когда шли в штаб строительства, Мартенсон выглядел как всегда импозантно: кожаное пальто, крупная голова с рассыпающимися на обе стороны вьющимися волосами, подтянутый и деловитый. На совещании он выступал третьим или четвертым по хорошо продуманному плану. Слушали его с интересом. Замминистра делал пометки в еждневнике. Мартенсон предложил программу действий, которая легла в основу принятого решения. Я не ожидал от него такой собранности и четкости после ночной выпивки. Он был героем дня. Это был совсем другой Мартенсон. Видимо, по своему потенциалу таким он и должен был бы быть всегда, но атмосфера всеобщего разложения, слабохарактерность и вредные привычки сломали его.