Полы из тёмного дерева нарра отполированы до глубокого тёплого блеска. С потолков свисают люстры из раковин капиз, преломляющие свет мягкими жемчужными ореолами. В каждой комнате стоит филиппинская мебель ручной резьбы: массивные столы из твёрдого дерева, стулья с плетёными спинками из ротанга, сложные инкрустации перламутром. Центральную лестницу обрамляет уходящая в высоту архитектурная ниша в духе бахай-кубо; узоры на её балясинах передавались из поколения в поколение.

На стенах висят большие портреты маслом: Магдангалы в баронг-тагалогах и терно, и в композицию каждого вписан клинок. Здесь — нож боло. Там — метровый крис.

Старинные филиппинские сундуки, доставленные сюда кораблём. Старые тканые полотна, развешанные как произведения искусства. Семейные фотографии в золотых рамах, по которым можно проследить наш путь с Филиппин в Нью-Йорк.

В воздухе едва пахнет каламанси и благовониями.

Мы проходим мимо парадной столовой — единственного помещения в доме, которое используют только для ежемесячных заседаний Трибунала. Резной стол из камагонга настолько длинный, что за ним в строгом порядке помещаются представители семей истребителей всех пяти районов.

За ней находится то, что мы называем Арсеналом. Формально это «галерея», хотя в витринах с климат-контролем хранятся и благословенные клинки, и арбалеты, инкрустированные реликвиями. Каждое оружие занесено в каталог и отполировано.

По-настоящему все живут на кухне.

Она огромная и светлая, с неприличным количеством мраморных столешниц и промышленными духовками, но всё здесь кажется родным. На столешнице пыхтит пароварка для риса. У раковины сохнет вок. Кто-то явно жарил что-то в масле с чесноком.

Трое остальных братьев собрались вокруг огромного кухонного острова.

Рафаэль, старший, опирается на столешницу так, словно ему принадлежит не только дом, но и само понятие гравитации. Андрес устроился на табурете и листает телефон. Лео ест что-то прямо из сковороды.

А во главе острова…

Мои родители.

Мать сидит на высоком табурете с идеально прямой спиной. Безупречно отглаженная блузка в стиле баронга, волосы собраны в гладкий узел. Даже на кухне она готова к заседанию Трибунала. Отец, смуглый и внушительный, в костюме дороже годового дохода большинства людей, стоит рядом.

Все смотрят на меня.

— Фу, — хором произносят остальные три брата.

Я улыбаюсь.

Габриэль прочищает горло.

— Она утверждает, что кого-то убила.

— Демона, — поправляю я.

Шесть пар глаз становятся внимательнее.

Рафаэль отталкивается от столешницы.

— Ты кого-то прикончила?

Я вскидываю подбородок.

— Крупного.

Тишина.

Мать изучает меня: оценивает позу, дыхание, неподвижные руки. Ищет слабость.

— Хм, — наконец произносит она.

И всё. Ни молодец. Ни отличная работа. Даже неохотного одобрительного кивка. Сейчас я согласилась бы хотя бы на приподнятую в знак признания бровь.

Ничего.

Я закатываю глаза.

— У меня есть несколько вопросов о нашей магии.

Глава 11

Сила рода Магдангалов всегда была связана с энергией. Мы управляем силой и давлением: удерживаем, перенаправляем, сжимаем, пока они не взрываются. Мы ощущаем энергию так же, как другие чувствуют погоду.

Всё это им уже известно.

— Что именно тебя интересует? — спрашивает Рафаэль.

— Когда ты чувствуешь демона, — осторожно начинаю я, ступая по тонкому льду, — ощущение иногда бывает… другим?

— Другим — это каким? — спрашивает мать.

— Фактурным, — отвечаю я. — Будто завихрения в потоке, но не обязательно сильнее или слабее. Не совсем стабильным.

Отец прищуривается.

— Это связано с происшествием десятилетней давности, Маяри?

Вот оно. Воспоминание налетает на меня с головокружительной скоростью. Демон в Вест-Виллидж. Мой клинок чисто входит ему в грудь. Женщина прямо за соляным кругом беззвучно падает, раскрыв рот от боли. Девочка кричит так пронзительно, что звук разрывает воздух, словно живое существо. Женщина хватает кричащую девочку и убегает.

И моя магия.

Демона я почувствовала достаточно отчётливо. Безошибочный поток сверхъестественной энергии — тот самый след, который каждый Магдангал учится узнавать почти сразу после пробуждения магии. Но под ним ощущалось что-то неправильное, противоречащее всему, чему меня учили об этом сигнале.

Настолько неправильное, что я позволила женщине с ребёнком убежать. Настолько неправильное, что десять лет больше не убивала демонов.

— Прискорбно, — ровно произносит мать, — что у истреблённого тобой демона была привязанность.