Потому что с ужасной, неоспоримой ясностью я понимаю: мы далеко не так разборчивы, как всегда считали, и Джона — живое тому доказательство. А следом рождается другое, меньшее по масштабу, но куда более личное открытие: моя магия никогда не была сломана. Она была точна. Конкретна. Последние десять лет пыталась рассказать мне правду — и я наконец начинаю понимать, как эта правда называется.

— Потому что моя магия ощущалась иначе, — отвечаю я вместо этого. — С блондином всё было чисто. Громко, ясно и определённо. С другим…

— С другим?

Я делаю паузу.

— С другим демоном, — решаю произнести небрежно. — Она начала гудеть. Почти как предупреждение.

— Это колебание, — бросает отец.

— Нет. — Я выдерживаю его взгляд. — Не оно.

Наступает молчание: мой ответ попросту отмели.

Я провожу рукой по лицу. Чувствую, как теряю позиции, а что хуже — как они сплачиваются против меня. Мне не выиграть на этой кухне философский спор об этических дилеммах, с которыми могут сталкиваться демоны. Вопросов у меня ещё несколько, но не стану же я спрашивать братьев, трахал ли кто-нибудь из них демона.

— Вы когда-нибудь слышали о Бельведере? — решаю спросить напоследок.

Комната замирает. Все движения и дыхание разом прекращаются.

— Почему?

Я оглядываю лица родных, пытаясь понять, что происходит.

— Кто такой Бельведер? — спрашиваю я.

Все смотрят на мать. Она прочищает горло.

— Он… один из старейших демонов, известных в Нью-Йорке.

— А, — непринуждённо произносит Андрес, сдерживая улыбку. — Ты про того, которого мама пыталась убить примерно сотню раз?

— Бельведер очень сильный, — дипломатично добавляет Габриэль.

— Если не сильнейший, — говорит Рафаэль с улыбкой, явно наслаждаясь происходящим.

Я от восторга хлопаю в ладоши. Обожаю эту игру. До чего же жалко, что редкие моменты единства Магдангалов случаются, только когда мы всей семьёй подшучиваем над матерью, но это подтверждение пьяняет.

— Дай угадаю, — продолжаю я, едва сдерживаясь. — Он чуть тебя не убил.

Мать не отвечает.

— Однажды мама лишилась целой руки, — радостно сообщает Лео. — Отсекло начисто. Она восстанавливалась несколько недель.

— Не несколько недель, — сквозь зубы произносит мать.

— Именно несколько, — настаивает Андрес. — Папе приходилось застёгивать ей блузку.

Отец этого не отрицает.

Я прижимаю обе ладони к сердцу.

— Ты потеряла руку?

— Она отросла, — отвечает мать.

— Дело не в этом, — говорю я.

— Той же ночью он сломал маме три ребра, — услужливо добавляет Габриэль. — И надломил грудину.

— Мама накашляла кровью на персидский ковёр, — вступает Рафаэль. — Папа был в ярости.

Отец бросает на него взгляд.

— На филиппинский ковёр, — поправляется Рафаэль.

Я снова смотрю на мать. Она хранит величественное молчание, пока дети по кирпичику разбирают её легенду.

— И ты так его и не убила? — сладко спрашиваю я.

Её челюсть напрягается.

— Он действует стратегически.

— Перевожу, — поясняет Лео. — Он сильный и убегает.

— И ты хочешь сказать, — медленно произношу я, чувствуя, как в груди растёт восторг, — что этот древний, непобеждённый демон, отсекающий людям руки…

— …который является бедствием для этого города и по чьей вине ежегодно гибнут сотни людей, — резко перебивает мать.

Восторг испаряется.

— …по чьей вине гибнут сотни… — повторяю я и лишь тогда осознаю, что только что произнесла.

Кухня накреняется.

Последние слова светловолосого демона обрушиваются на меня. Бельведер идёт. На Хэллоуин.

— Сотни? — слабо переспрашиваю я. — Древний, непобеждённый и отсекающий руки.

Мама так резко отталкивается от острова, что ножки табурета скребут по полу.

— Нам нужно подготовиться к Трибуналу, — говорит она отцу, уже превращаясь в командира перед грядущим официальным «рабочим совещанием» всех пяти городских семей истребителей. — Они будут через час.

Пульс подскакивает.

Теперь родные обсуждают организацию встречи, рассадку, потребуют ли Батисты установить родовые обереги и приведут ли подкрепление, принесут ли Риверы пастелильос — но их голоса сливаются в неразборчивый гул.

Сотни в год. Его не смогла победить сильнейшая истребительница демонов в городе. А теперь он идёт на Манхэттен. В столовую.