— А по-моему, сеньор Кварнеги, ваша история довольно любопытная.

— Но вы еще не знаете, чем все кончилось. Думаю, что вы даже не можете представить финала.

— Нет, не могу, — признался Андреа и, подозвав официанта, заказал еще мартини.

Сеньор Кварнеги благодарно кивнул, прикрыл глаза и продолжил воспоминания. Его голос вновь стал звонким, как будто сеньор Кварнеги сбросил лет пятьдесят.

— Она без устали называла меня «маленьким рабом» или «маленьким слугой», она мне исповедалась. Она говорила так, я помню почти дословно:

— Я живу своей так называемой извращенностью, любовью. Она для меня — основа того, что есть. Я живу восторгом и горечью убеждения, что среди всего необъятного мира природы нет ничего, равного по прелести юной мужественности. Превыше всего для меня любовь к вам, к тебе, мой раб, чью красоту я целую, покорно смиряясь духом. Я целую твои жадные губы, сомкнувшиеся над белыми зубами, которые ты обнажаешь в улыбке, целую твою нежную грудь. Но скажи, откуда у тебя этот бронзовый оттенок кожи? Ведь глаза у тебя синие, волосы белокурые. Ты сводишь меня с ума, сводишь с ума!

— Что ты такое говоришь, Джулия?

— Как, тебя удивляет, что я воспеваю в стихах то, чем ты так страстно восхищаешься?

Сконфузившись, как маленький мальчик, я покачал головой. Она была вне себя от умиления.

Я должен сознаться, что все эти похвалы и славословия, вылившиеся в стихи, под конец меня сильно возбудили. И хотя жертва, которую я принес первому нашему объятию, полностью меня опустошила, Джулия убедилась, что я снова готов к любви, убедилась с характерным для нее смешением растроганности и восторга. Мы снова слились воедино. И что же? Отказалась она от того, что называла самоотрицанием духа, от этой болтовни, унижения? Нет.

— Будь строже со мной, ведь я твоя раба, обойдись со мной, как с последней девкой. Я не заслуживаю другого обхождения, для меня это будет блаженство.

Я конечно же ее не слушал. Мы опять впали в истому, но она и в истоме что-то измышляла.

— Накажи меня, накажи! Я хочу сказать, выпори меня как следует, меня, писательницу! Право же, я этого стою и буду тебе только благодарна. Вот, возьми свой ремень, любовь моя, переверни меня и отстегай до крови.

— И не подумаю,— отвечал я.— За кого ты меня принимаешь? Я не из таких любовников.

— Ах, как жаль! Высокопоставленная дама внушает тебе почтение...

Тут мне снова пришла мысль, однажды уже мелькнувшая. Я сказал:

— Послушай лучше ты, Джулия. Я сейчас тебе кое- что открою и, может быть, это тебя вознаградит за то, в чем я просто в силу своих вкусов вынужден тебе отказать.

— Скажи.

— Когда ты, приехав сюда, распаковала или велела распаковать свой чемодан самый большой... ты не обнаружила никакой пропажи?

— Да, обнаружила, у меня пропало колье.

— Так вот, это я его взял, когда вез твои чемоданы.

— Ты? — восхищенно воскликнула Джулия.

— Да, я.

— Так значит, я лежу в постели с вором?

— Выходит, с вором.

— О, это божественное унижение, так возбуждающее меня, что я могу умереть. Мало того, что ты раб, так ты еще и вор вдобавок.

— Я знал, что тебя это обрадует, но тогда я этого не думал, и я обязан попросить у тебя прощения. Не мог же я предвидеть, что мы будем любить друг друга. Я бы, конечно, избавил тебя от страха и огорчения лишиться цепочки и топаза.

— Какая ерунда! Ты их украл, любимый, значит, они твои. Оставь их себе, они мне не нужны. Мой муж завтра за мной приедет, а у него куча денег, у него много фабрик, и эта потеря для меня не потеря. Мне приятно, что они попали в твои руки.

— Так ты не жалеешь и простила меня?

— Конечно же, нет! Вообще, послушай, дорогой, послушай, мой возлюбленный раб, давай сделаем, знаешь что?

— Что?

— Ты должен меня обворовать. Вот там деньги,— и обнаженная рука указала на столик в углу спальни,— там кольца и цепочки. Возьми все это, возьми, они твои. И быстро беги отсюда.