Шрифт:
Ерден же сам не лёг. Он по личному опыту знал, что сон к нему всё равно не придёт, а если и придёт — будет только хуже, чем продолжать бодрствовать: в такие ночи ему часто снился один и тот же сон, размытый годами, но не потускневший в главном.
Он сидел у окна, глядя на серую полосу рассвета над перевалом, и позволил себе, впервые за долгое время, вспомнить всё по порядку, а не обрывками, как обычно вспоминалось это — вспышками, которые он старался гасить раньше, чем они разрастались.
Пятнадцать лет назад он был не комендантом, а младшим досмотрщиком, вторым при Айдыне — тогдашнем старшем здесь, человеке, которого Ерден, если бы спросили прямо, не задумываясь ни на мгновение, назвал бы своим старшим братом, а может быть даже и вторым отцом. Айдын учил его всему: как читать почерк печатника, как отличить честную нервозность купца от нервозности человека, которому есть что скрывать, как держать в узде своё собственное недоверие, не позволяя ему превращаться в жестокость к невиновным.
«Против лжи в бумагах, юноша, у нас есть только голова, другого еще не придумали, — говорил Айдын, продолжая водить пальцем по строчкам старых документов, которыми он обучал юного Ердена как сверять маршруты. — Всегда запоминай почерки, Ерден, однажды это будет всё, что у тебя есть».
Ерден уже тогда запомнил эти слова буквально — настолько буквально, что теперь, даже годы спустя, они стали тем самым основанием, который привёл его к разговору с Факиром у камня весов.
В тот день, пятнадцать лет назад, очередной караван пришёл на заставу со стороны Гремящего моря, документы, как посчитал Ерден, выглядели безупречно, а подошедший Айдын, осматривая груз, вдруг остановился у одной из груженных телег и сказал молодому Ердену коротко: «Купец надёжный, юноша, возит уже не первый год. Пропускай его без полного досмотра по всем телегам, а то время поджимает, за воротами ещё три каравана ждут».
Ерден тогда даже и не подумал о чём-то с ним спорить — Айдын был для него авторитетом и наставником по досмотровому делу, его слово было для него весомым само по себе, не требующим проверки, а уже тем более попытки перечить. Он лишь на основании его слов пропустил телеги того каравана — без полного досмотра, доверившись человеку, который стоял рядом с ним у телег с грузом пятнадцать лет назад так же, как сейчас Джарггал стоял рядом с ним самим при каждой проверке очередного каравана.
Зажигательная смесь в том грузе была вписана в документы как «сушёные травы и специи» — обычно такой груз никогда ранее и не подлежал полному досмотру по старому обычаю досмотровой службы, потому что специями уже десятилетиями, как правило, занимались одни и те же честные торговцы, никто ни разу не удосуживался перепроверять то, что по документам итак казалось безопасным по определению.
Уже позднее, когда всё случилось так, как случилось — когда зажигательная смесь дошла до мятежников, засевших в горах, когда начались первые стычки с войсками империи, а затем всё и вовсе вылилось в настоящую войну, растянувшуюся на три года и стоившая жизни большому числу людей, когда стало понятно, что часть вины лежит на Айдыне, задолжавшему караванщику деньги — Айдын перед тем днём, когда он наложил на себя руки, сказал Ердену несколько последних слов: «Не повторяй мою ошибку, Ерден. Проверяй всё, даже то, что может казаться безопасным. Особенно то, что кажется таковым».
Ерден помнил эти слова до сих пор и жил, служа, в соответствии с ними — пятнадцать своих лет, вверив в принцип «бумага не предаёт», пятнадцать лет одиночества, выбранных им сознательно, поскольку доверие другому человеку однажды стоило войны, и цену эту заплатил не он, доверившись словам наставника, а тысячи неизвестных Ердену людей — мужчин, женщин, детей и стариков — тех, кто оказался в тех горах из-за пропущенного досмотровой службой груза с зажигательной смесью.
И вот теперь, глядя на составленный с Айрил протокол о задержании груза с потенциально опасным содержимым, лежащий на столе прямо перед его глазами, Ерден впервые за столь долгое время задавался одним-единственным вопросом, который раньше старался гнать от себя, особо не циклясь на нём: не повторяет ли он именно сейчас, сам того не понимая и не замечая, ошибку несколько иного противоположного рода — не ошибку доверия Айдыну сверх должной меры, а скорее зеркальную ей ошибку недоверия сверх меры, отказа довериться таким людям как Джарггал или Батыр ровно в тот момент, в той ситуации, когда этот элемент доверия между ними мог бы, наоборот, сделать его самого не слабее, а значительно сильнее, чтобы противостоять тому, с чем он столкнулся.
Разница, впрочем, возможно была и не в самом факте доверия или недоверия, а в его основании. Айдын в тот злополучный день оступился, будучи ведомым своим карточным денежным долгом и некоторой верой в то, что груз не будет настолько опасным, способным повлиять на тысячи чужих жизней — он мог и хотел поступиться чем-то, что связано с имущественным благом, но человеческие жизни всё же значительно дороже, чем золото или серебро, если не бесценно. Ерден же в отличие от своего первого наставника доверился Джарггалу не на слово, а оценив его поступок — то самое невыгодное для него признание, которое в другой ситуации кхандец мог бы никогда и не произнести. Поэтому если взглянуть на ситуацию со стороны, то это доверие, которое установилось между Ерденом и кхандцем, было выстроено на отношениях схожих с теми, что с Айдыном, который советовал не верить словам, а верить лишь тому, что Ерден мог бы перепроверить. С этой точки зрения признание Джарггала как раз и было тем самым проверяемым фактом, подтверждающим что он предпочёл рассказать неудобную для него правду, зная наперёд, что она может выставить его в дурном свете, вместо того чтобы и дальше продолжать молчать, как он делал всё это время до этого, и оттого продолжать выглядеть чище и безупречнее.
Еще раз задумавшись над своими собственными мыслями, Ерден, глядя на уже светлеющее небо над перевалом, пришёл к тому, что слова и уроки Айдына состояли вовсе не в том, чтобы не доверять никому и никогда, наверное Айдын всё же пытался донести до него о том, что доверие должно быть взаимным, оно должно быть выдержанным между двумя людьми, должно пройти некоторое время, чтобы можно было оценить ее ценность и необходимость. Возможно все эти пятнадцать лет Ерден хотел понимать слова Айдына слишком уж буквально, как некий негласный запрет на доверие к любому другому человеку вообще.