— Клинки? — снова уже с сомнением переспросил младший. — Впятером против целого гарнизона заставы?

— Мы здесь не для боя и всё вы об этом прекрасно знаете, — ровно ответил ему старший, хотя по тону было понятно, что эта реплика ему явно не пришлась по душе. — Наша задача лишь в том, чтобы обеспечить в случае чего уход хотя бы малой толики груза. И нас далеко не пятеро. Думаю, что если дело на самом деле дойдет до свалки, то оставшаяся часть охраны каравана также будет на нашей стороне, а это уже явно расклад в нашу пользу, а не гарнизона.

Эти слова прозвучали для всех «немых» как будничный и продуманный план, поэтому более никто из них ничего не возразил. Немые не испытывали ни ненависти к заставе и служившим на ней людям, ни особой преданности делу, ради которого они здесь стояли уже несколько дней кряду; для них это было заданием, одним из многих за их долгую службу, и относились они к нему с той же холодной профессиональной отстранённостью, с какой Ерден относился к сверке дат в документах.

— А купец? — спросил третий, до этого молчавший. — Если он расколется перед комендантом раньше времени?

— Купец расколется, если ему пообещают жизнь взамен молчания о нанимателе, — сказал старший без колебаний, будто эта мысль давно была для него очевидна, а не новостью. — Это не наша забота, чем он рискует. Наша забота — то, что не должно всплыть через него, — а мы и так не сказали ему ничего лишнего с самого начала. Он знает не больше, чем ему положено знать.

Разговор угас сам собой — не потому, что был исчерпан, а потому что все пятеро понимали: дальнейшие рассуждения без новых сведений — пустая трата слов, а слова эти люди, подобные им, тратить не привыкли.

Они разошлись по своим местам вокруг телеги — не спать, а нести дежурство по очереди, как делали каждую ночь с начала карантина, глядя то на тёмный силуэт заставы, то на редкие огни дозорных на стенах, прикидывая расстояния и время, необходимое для разных вариантов развития следующего дня.

Старший, оставшись почти в одиночестве у своего костра, ещё раз мысленно вернулся к досмотрщику, крутившемуся возле их телеги. Что-то в этом человеке — не в его действиях, а в самой перемене темпа — говорило о приказе сверху, а не о личной инициативе младшего служащего. А приказ сверху означал, что кто-то в заставе уже думает о них конкретно, а не о караване вообще.

Он не знал, что это значит наверняка — ни того, что уже решено Ерденом за закрытыми дверями кабинета коменданта, ни того, что готовится Батыром на стенах, ни того, какие слова записаны Айрил на половине листа, лежащего сейчас в папке, приготовленной для наступающего утра. Знал он лишь одно, и знание это заставило его ещё раз, уже в который раз, пересчитать в уме расстояние от их телеги до ближайшего выхода из карантинной зоны: что-то менялось быстрее, чем он рассчитывал, и утро могло принести не спокойное продолжение ожидания, а развязку, к которой он предпочёл бы подготовиться заранее, а не встретить врасплох.

Утро выдалось ясным и холодным — с тем безветренным холодом, что бывает на перевале перед сменой погоды, когда воздух стоит неподвижно, будто выжидает. У камня весов собрались все, кому полагалось быть при официальной процедуре: Ерден, Айрил с папкой и письменным прибором — было заметно, что пальцы её уже успели немного побелеть от утренней прохлады, это было заметно даже несмотря на то, что она — балакрийка, и оттого кожа её была, как правило, намного белее, чем у всех других собравшихся — двое младших досмотрщиков для протокольного пересчёта груза, и, поодаль, у самого края карантинной черты, Батыр — вроде бы не при делах, как будто просто наблюдающий за порядком, как он обычно наблюдал за любым другим досмотром, но неподвижный ровно настолько, насколько неподвижен человек, готовый сорваться с места в любую секунду.

Факир пришёл, как и в прошлый раз, минута в минуту — по этому одному уже можно было прочесть характер человека, для которого точность была последней роскошью, оставшейся при нём — но теперь без той профессиональной уверенности, с которой держался при первой встрече, скорее с усталым спокойствием человека, для которого сегодняшний день уже не первый и не второй, а третий за долгую вереницу подобных решений, принятых не им самим. Он как будто бы ссутулился чуть больше обычного, словно утренний холод забрался ему под его одежду раньше, чем под чужие, а после так там и остался.

— Комендант, — сказал он коротко, склонив голову вниз и чуть набок, и пар от его дыхания на миг завис между ними, прежде чем окончательно развеяться.

Ерден вежливо кивнул в ответ и подал уловный знак для Айрил. Та развернула готовый документ досмотровой службы пред ними — тот самый, неоднократно вычищенный и переписанный набело за прошедшую ночь, чернила на нём ещё держали слабый, едва уловимый и свойственный чернилам запах — и зачитала его вслух, ровным, канцелярским, без какого-либо выражения голосом, каким обычно и полагается зачитывать официальные бумаги. Документ оговаривал условия уже ранее обсужденные между Ерденом и Факиром, указывая о несоответствии дат в путевых записях каравана — расхождении, признанном комендантом заставы достаточным основанием для конфискации всего груза каравана вплоть до выяснения обстоятельств, без выдвижения обвинений к караванщику, Торговому дому Ксеррат или владельцу каравана в связи с умышленным нарушением.