— Нет такого, — помотал головой охотник. — Не гадят они при виде друзей, точно знаю.

— Просто ты с медведями не дружишь, вот и завидуешь, — засопел Больд. — А я дружу и знаю, что они так радуются! В общем, вот, забирайте, дарю.

Он вручил мне свое подношение, и я его даже принял, а что тут сделаешь. Дареному лопуху в содержимое не заглядывают, да и гнилохода ловить чем-то надо. Правда вопросы все равно остались, например, почему он с медведями сразу и дружит, и медвежьи шкуры у себя в огороде сушит. Видимо, дружелюбие зависит от породы или размеров, не знаю даже…

В общем, к созданию ловушки подошли со всей ответственностью. Содержимым лопуха обмазали окрестные деревья, но экономно, по чуть-чуть, чтобы запах расходился пошире, а угощение не заканчивалось. Ванну чуть прикопали в подходящей прогалине, навалили в нее побольше, вокруг для верности тоже мазнули, после чего отошли и принялись наблюдать за ловушкой по очереди с приличного расстояния.

Пчелиные телеги на всякий случай отогнали подальше и встали с подветренной стороны, не хватало еще, чтобы гость с порога перепутал приманку с приданым. Принцесса, кстати, впервые за день закрыла свою крышку без всякой демонстрации, по санитарным соображениям.

Благоухало над прогалиной так, что глаза слезились даже у Больда, и не заметить подобное угощение не смог бы ни один гнилоход в радиусе дневного перехода. Тем не менее до самого вечера в гости никто не заявился, так что заночевали там же, а прямо посреди ночи Кейн аккуратно потряс меня за плечо, мол, поднимайся, есть движение.

— Пришел? Гнилоход? — сразу оживился я.

— Да откуда ж мне знать, — прошептал он. — Я услышал, вот тебя бужу. Пойдем ловушку готовить…

Прокрались поближе к поляне с прикопанной ванной, я приготовил топорик и мешочек с известью на всякий случай. План так-то нехитрый, быстренько вскрыть бревнышко и переселить червяка в новое жилье, пока не опомнился. Кейн примостился за корягой неподалеку, и дальше мы ждали. Луна ползла по небу, поляна стояла пустая, где-то в глубине леса изредка потрескивало, и каждый хруст отдавался у меня в позвоночнике, рука сама сжималась на топорище.

Спустя пару часов треск стал ближе и ритмичнее, а следом к нему добавилась отчетливая дрожь земли. Сначала я списал ее на затекшие ноги, потом с деревьев посыпалась сухая листва, и списывать стало не на что. Ерунда какая-то, гнилоход размером с полено так топать не может, даже давешний осадный гигант так не топал…

А потом лес на краю низины разошелся. Стволы затрещали и легли в стороны, как трава под сапогом, и на свет луны, неторопливо переставляя корни, выплыл наш долгожданный гость. Взгляд мой уперся в ствол, пополз вверх и где-то на середине сдался.

Над низиной стоял трухлявый вековой дуб с дуплами размером с ворота, кроной он заслонял половину неба, и звезд над поляной попросту не осталось. По земле перед ним волочились щупальца в обхват частокольного бревна, и соображать тут было уже нечего. На нашу деревню тогда нападал никакой не гнилоход-гигант, а детеныш вот этой хтони, которая выбрала себе жилье по размеру и теперь пришла на запах.

— Да уж… — только и выдохнул я одними губами. — Говно-то, по ходу, слишком вкусное оказалось…

Проснулся Сурик затемно и первым делом замер, вслушиваясь в темноту за занавеской. Привычка эта осталась с тех времен, когда мать уже почти не вставала, и уходить никуда не собиралась — пока не расслышишь ровное сонное дыхание, тело подниматься отказывается, хоть ты его упрашивай. Расслышал, выдохнул и начал выбираться из-под одеяла по всем правилам, без скрипа или каких-то лишних движений.

Дальше шла мамина работа, и делать ее полагалось украдкой. Сходил к колодцу, придерживая дужку, чтобы не гремела, потом ожила печка, и над углями повис чугунок с кашей. Дрова Сурик подносил по одному полену, а скрипучую половицу у порога переступал широким шагом, только толку от всей этой скрытности вышло немного, за занавеской завозились.

— Опять в потемках вскочил? — проворчала мать. — Я тебя просила воду не таскать, сама в состоянии.

— Да мне не сложно, мам. Все равно на участок раньше всех надо, я же формочки выдаю.

— Формочки он выдает… — Она выбралась к печке, кутаясь в старый платок, и отобрала у него ложку. — Кашу хоть доешь, начальник. И рубаху оставь, зашью, вон локоть уже светится.

— Некогда, вечером зашьешь. — отмахнулся он, — В смысле… если захочешь!

— Ох и балбес ты у меня, — охнула она, но охнула по-доброму. — Весь в отца.

Сказала походя, между печкой и столом, пригладила ему взъерошенные волосы и тут же забыла, а Сурик слова эти подобрал и унес с собой на весь день.

Каша поспела, мать сняла чугунок и понесла к столу, на полпути рука у нее дрогнула, и Сурик перехватил ношу, будто просто проходил мимо. Никто из двоих не проронил ни слова. Эдвин говорит, шишки ее больше не грызут, но силы возвращаются медленно, к полудню она выдыхается, и оба давно делают вид, что так у всех и это нормально.

Позавтракали при первом сером свете, и у порога мать сунула ему узелок с обедом, а на прощание пригрозила, что вечером проверит локоть.