Шрифт:
– Пойдем, Шуэтта, – говорю я. – Нам пора домой.
Потом твой отец вылезает из воды, потому что оставаться там еще смехотворнее, чем признаться, что все это было плохой идеей. Скованной походкой он идет к выходу. Мы идем следом. Мы даже не тратим время на то, чтобы переодеться. Просто хватаем свои вещи и уходим прочь.
Через несколько дней после конфуза на акватерапии твой отец говорит, что на самом деле тебе нужна спецшкола.
Спецшкола, говорит он, – это такое место, где детей-совят учат всем навыкам, необходимым для детей-псов.
– Пришло время нашей девочке полноценно социализироваться, – говорит он. – Спецшкола может нам в этом помочь. Нашей девочке будет непросто. Но трудно не означает невозможно. Путь к успеху всегда лежит через неудачи.
Я даже не знаю. По-моему, ты совершенно социализированный совенок. Научившись не извиняться перед другими людьми за твое подчас неожиданное поведение, я начала понимать, как важно уважать твои природные инстинкты. Я научила тебя без стеснения выражать свое отношение к самым разным вещам, хотя именно это часто запрещают делать девочкам. Ты можешь открыто выражать свое мнение и отношение где угодно. В общественных туалетах. Когда на твое лицо падает незнакомая тень. Если во рту случайно оказывается камешек и ты его прикусываешь. Однажды ты перевернула вверх дном целый магазин электроинструментов. Были случаи учинения погрома на книжных полках в библиотеке. Порой в супермаркете ты скидываешь на пол банки консервов. У тебя диапазон старого церковного органа, голос скатывается вниз от высокого сопрано до гортанного баритона, и иногда ты завываешь из одной октавы в другую, вверх-вниз, снова и снова, и это раздирающий душу в клочья крик. В конце истерики ты обычно теряешь всю энергию и внезапно засыпаешь, величественно и неподвижно, словно впадаешь в кататонический ступор.
После одной особенно памятной сцены, когда ты уже заснула и лежишь, тихонько вздыхая, а я убираю с пола стекло и клубничное варенье и оттираю испражнения со стен, твой отец снова заводит пластинку про спецшколу.
– Для таких детей, как Шарлотта, существует много замечательных школ, – говорит он. – Стоят прилично, но мои родители готовы помочь. Разве тебя не беспокоят эти эмоциональные вспышки? Не может же наша девочка до конца жизни вести себя как дикое животное.
Возможно, он прав. Но в этом-то вся загвоздка, совенок. Твой отец хочет тебя починить, а я хочу, чтобы мы любили тебя такую, какая ты есть. Однако я должна проявить сочувствие и к его точке зрения, ведь я храню от него наши с тобой секреты. Я так и не рассказала ему про тот случай с Орешком, которого ты проглотила в блаженном экстазе хищника. Так и не призналась, что случилось с тем маленьким безымянным терапевтическим щенком. Я никогда не делилась с твоим отцом, как яростно поддерживаю твою истинную природу – даже если то, что ты вытворяешь, выглядит странно, пугает людей или заставляет их отводить взгляд. Твоя жизнь – это каждый день с бесшабашной радостью размазывать по стенам испражнения, едва проснувшись после дневного сна. Твоя жизнь – это то и дело глотать несъедобные предметы, бесконечно ездить в больницу скорой помощи, где из твоего кишечника достают монеты и булавки. Это жизнь, где люди смотрят на тебя с отвращением, только тебе нет дела до их чувств, ведь ты смеешься, ты счастлива вызывать в них отвращение. Не будем также забывать, как ты широкими жестами смахиваешь с полок в супермаркете консервные банки и коробки, как стонешь от удовольствия, когда тебе удается свалить гору арбузов в проход и слушать, как те разбиваются об пол с глухим влажным стуком.
– Послушай! Разве ты не слышишь? – шепчу я твоему отцу в один из тех редких вечеров, когда мы втроем прогуливаемся в сгущающихся сумерках. Ты выводишь нежные трели, сидя в адаптированной специально для тебя детской коляске. Из-за деревьев раздаются тихие птичьи арии сопрано и альтовый речитатив мелких млекопитающих. Всякая живность выныривает к нам навстречу из вечерних сумерек, они дергают нас за волосы и скрываются во мгле.
– Что? Я ничего не слышу, – бормочет он.
Он во власти размышлений о том, что ты вовсе не тот ребенок, которого он себе представлял.
Как жаль, что у меня нет способа донести до него свою мысль.
– Ты правда не слышишь? – спрашиваю я. – Это особенный звук. Его производит Шуэтта, когда счастлива. Он окружает нас. Прямо сейчас он витает вокруг. Так происходит все время. Разве не бывало с тобой, что ты сидишь в тишине или гуляешь, как сейчас, и вдруг воздух вокруг начинает вибрировать, а потом из ниоткуда вдруг возникает тихая песня? Может быть, ты знаешь, о чем я говорю. Ты сидишь в лесу или в парке, возможно, в легкой тени, на бревне или на скамье. Вокруг абсолютная тишина. Рокот транспорта если и слышен, то очень вдалеке. Ты совсем ни о чем не думаешь. Сидишь так долго и неподвижно, что в конечном счете весь мир начинает звучать иначе. Птицы перекликаются как-то по-новому, потому что забывают о присутствии человека, пристроившегося в водовороте их голосов. Насекомые шуршат совсем иначе. И потом, именно в этот момент, ты краем глаза замечаешь какое-то движение, оборачиваешься и встречаешься с ним взглядом.
– Встречаешься взглядом с кем?
– С диким зверьком на воле. С кроликом. Белкой. Змеей. Любовницей. Своим ребенком. Неважно. Может быть, с ящерицей. Или птицей. Допустим, с совой.
– О чем ты говоришь? – спрашивает он.
– Я говорю о нашей девочке. Пытаюсь сказать, что она уже совершенна. Она маленькая идеальная жительница этого мира. Ей не обязательно меняться ради того, чтобы ты ее полюбил. Нужно просто, чтобы ты достаточное время посидел в тишине и спокойствии – и тогда ты ее увидишь. Я желаю тебе увидеть ее так, как вижу ее я.
Он молчит. Он думает. У меня сердце выпрыгивает из груди. Может быть, именно сегодня он начнет тебя понимать. Может быть, лицо моего мужа сейчас озарится глубочайшей отцовской любовью, и тогда мы втроем станем идеальной семьей – о, как я об этом мечтаю!
– Наша девочка не животное, – хрипло говорит он. – Терпеть не могу, когда ты вот так ставишь на ней крест. Терпеть не могу твои нелепые истории про нее. Она заслуживает нормальной жизни.