Шрифт:
После неудачи с суровой любовью твой отец приходит в состоянии непрекращающегося исступления по поводу твоей судьбы. Ему кажется, что времени на твое спасение остается все меньше и меньше. Только за последние несколько месяцев он водил тебя на прием к доктору Лупрону, доктору 420, доктору Дезинфектору, доктору Транскраниальная Магнитная Стимуляция. Доктора, доктора, доктора, а за ними псевдодоктора, протодоктора и совсем-не-доктора – и все они осматривали тебя не по одному разу. Специалисты, суперспециалисты, так-называемые-специалисты, и каждый раз, когда я пытаюсь вмешаться, твой отец обвиняет меня в халатности, напоминает о моих ошибках, вдалбливает мне в голову свои идеи, пока я не свыкаюсь с ними.
За неделю до твоего шестилетия он рассказывает, что записался к прекрасному новому врачу, который открыл лечебный центр для детей-совят в Малибу.
– Почему он считается прекрасным врачом? – говорю я. – Какова его специальность?
Его ответ весьма туманен.
– Милая, я не уверен, что тебе нужно вникать во все тонкости работы доктора Светила, – небрежно бросает он. – Это крупнейший специалист в своей сфере. Ничего больше тебе знать необязательно. Его сфера – это уход за такими детьми, как наша дочь. Другими словами, он их нормализует. Это очень известный человек. Он печатается во всех медицинских журналах. Дети, которых он лечит, преображаются. Они начинают жить почти нормальной жизнью!
Мои надежды разбиты. Несколько дней муж не упоминал про прием у нового доктора, и мне стало казаться, что он немного успокоился. Но потом выяснилось, что он впал в состояние фуги, и весь страх и отвращение, которые он испытывал по отношению к своему ребенку-совенку, мгновенно утонули в нахлынувшей надежде. Теперь он сует мне в нос телефон.
– Посмотри на веб-сайт доктора Светила! Посмотри на эти фотографии! Посмотри на этих детей! – говорит он. – Им становится лучше! Они уже почти нормальные!
Я беру из его рук смартфон и изучаю снимки.
Все правда. На сайте много фотографий ребят-совят «до» и «после». Фотографии охватывают период в несколько лет. Я дотрагиваюсь до одного снимка: на нем малышка, сильнее всего похожая на мою собственную дочь. Совенок начинает улыбаться. Это первое человеческое прикосновение, которое бедняжка испытала за долгие годы. Я не успеваю опомниться, как падаю прямо внутрь этой фотографии. Твой отец кричит на меня с потолка. У него огромное лицо. Он словно попал внутрь колоссального «Джамботрона» размером в целый потолок. Твой отец в реалистичном цвете, но здесь, внутри фотографии, я черно-белая и зернистая, на мне корсет, а волосы убраны как у Вероники Лейк в классическом фильме времен Второй мировой войны «Сквозь горе, тоску и утраты». Я делаю вывод, что фотография, в которую я провалилась, как раз из той эпохи. Дальше я обнаруживаю, что нахожусь в каком-то медицинском учреждении, вероятно, в процедурной, рядом со мной медсестра, одетая в безупречную униформу с белым головным убором и белыми туфлями. Медсестра прижимает к стальному столу маленького ребенка-совенка, в этом же кабинете с нами находится врач, который держит наготове гигантский шприц прямо над грудной клеткой извивающегося совенка.
– А ну отдайте ее, чудовища! – ору я.
Стоит ли говорить, что они удивлены моему появлению.
Я вырываю из их рук совенка и прижимаю к себе. Я говорю ей: «О, моя милая, моя маленькая, я здесь, я наконец добралась, прости, что я так долго». Я выношу ее из процедурной и хлопаю дверью. За пределами больницы – зона военных действий. Над головой проносятся бомбардировщики В-17, сбрасывают на землю бомбы. Я слышу в небесах полную воодушевления третью часть «Патетической симфонии» Чайковского allegro molto vivace. Вдвоем мы с триумфом бежим по полю битвы и прячемся в заброшенном бункере до тех пор, пока бой не стихает и не становится безопасно.
– Меня бесит, когда ты вот так закрываешься, – говорит твой отец. – Терпеть не могу, когда уходишь в отключку. Нужно посмотреть в лицо фактам. Доктор Светило знает, как помочь нашей девочке.
В интересах твоего же отца я начинаю перечислять всех великих врачей, к которым он таскал тебя в последние несколько лет. Я напоминаю ему, какую травму каждый из них нанес тебе, какие виды насилия применял. Я приплетаю еще пару имен великих врачей, к которым на самом деле ты не ходила на прием. Просто проверяю, слушает ли он меня. Беттельхейм. Баумкеттер. Менгеле.
– Думаешь, это очень весело? – спрашивает он.
В его выражении лица обида и отчаяние.
– Кажется, по-твоему, это очень весело, – говорит он.
Он оставляет эти разговоры на неделю, после чего возвращается к ним. Я не сомневаюсь, он действует из добрых побуждений. Просто ему кажется, что он прав, а я – как раз наоборот, особенно когда дело касается воспитания ребенка-совенка – такого, как ты. Для твоего отца я – сундук, который необходимо открыть на пути к твоему спасению, и ему не очень-то важно, как он это сделает: найдет ключ или разнесет меня кувалдой.
– Что вообще с тобой такое? – говорит он. – Ты разве не веришь в научное знание?
– Я люблю своего ребенка, – отвечаю я. – А ты?
– Тебе кажется, что ты и только ты одна способна заботиться о нашей дочери, – говорит он. – Это как-то связано с твоим воспитанием? Тебя привлекает образ доминантной матери? Ты же чуть ее не убила, когда она только родилась, в первый же день. Как ты выхватила ее из инкубатора. Все произошло на глазах у моей матери. Она говорила, что испугалась за вас обеих. Испугалась, что ты убьешь нашу девочку и тебя арестуют за непредумышленное убийство.