Шрифт:
— Уходите, — сказала она. — Или я позвоню в полицию. Вам, кажется, это знакомо.
Его глаза сверкнули. Казалось, сейчас из них вырвутся те самые волки с граффити. Но он лишь швырнул на стойку смятые купюры и выбежал под дождь, хлопнув дверью так, что задрожали чашки на полках.
Студентка с синими волосами зааплодировала:
— Браво! Прямо как в сериале. Вы его знаете?
— Нет, — Софи выдавила улыбку, убирая разлитый чай.
Её пальцы дрожали.«Ведьма». Слово жгло, как проклятие.
Но через час, закрывая кофейню, она не смогла удержаться. Фонарь над переулком мигал, отбрасывая тени на стену с волчицей. Граффити было другим. Не таким, как все эти дни.
Софи подошла ближе, кутаясь в шарф. Краска, ещё недавно тёмно-багровая, теперь отливала синевой, словно в неё подмешали лунный свет. Волчица повернула голову. Софи трижды протёрла глаза, прежде чем поверила. Голова зверя, раньше смотревшая влево, теперь была повёрнута к переулку. А её лапы...
— Не может быть, — прошептала Софи.
На асфальте под рисунком лежали клочья штукатурки — будто когти зверя вцепились в стену и вырвали куски. Она протянула руку, но дотронуться не решилась. Ветер принёс обрывок афиши, приклеившейся к её ботинку.«Фестиваль уличного искусства. Тайные послания города».
Дома Софи включила все лампы. Даже чайник поставила на плиту — чтобы не слышать, как воет ветер в трубах. Но когда она раскрыла книгу, чтобы отвлечься, между страниц выпала засохшая ромашка. Та самая, что она когда-то положила в память о матери, говорившей:«Цветы — это письма земли к небу».
Ромашка была тёплой.
— Хватит, — Софи швырнула книгу на диван. — Слишком много кофеина. Слишком мало сна.
Но в ту ночь ей снились волки. Они бежали по мокрым улицам, а их следы светились, как неоновая реклама. И где-то вдалеке, за поворотом, смеялся тот самый голос — хриплый, с нотками ярости и... боли?
А в переулке дождь смывал следы когтей на асфальте. Рыжий кот, сидевший на крыше, лизал лапу и ворчал. Его глаза, изумрудные и слишком умные, следили за окном Софи, пока в нём не погас свет.
Глава 3
Город проснулся под одеялом тумана. Он стелился по улицам, как молочная река, затягивая скамейки, фонари и спешащих на работу людей в свою текучую субстанцию.
Софи шла к кофейне, вдыхая воздух, пропитанный запахом мокрой листвы и металлическим привкусом приближающегося ноября. Но что-то было не так. Она чувствовала это кожей — будто город затаил дыхание, замер на грани между сном и явью.
Первой странностью стали фонтаны. На площади Святого Михаила, где обычно били хрустальные струи, теперь взлетали вверх листья. Кленовые, дубовые, ясеневые — они кружились в танце, подхваченные невидимым вихрем, и падали обратно в чаши, словно невидимый дирижёр повторял один и тот же такт.
Люди останавливались, снимали на телефоны, смеялись. «Инсталляция к фестивалю!» — предположил кто-то. Софи замедлила шаг. Листья пахли... летом. Свежестью после грозы, соком, который не должен благоухать в октябре.
— Безумие, — прошептала она, но рука сама потянулась поймать алый кленовый веер.
Лист мягко лёг на ладонь, и на миг Софи почувствовала тепло, будто прикоснулась к чьей-то щеке.
«Паровой двигатель» встретил её тишиной. Лина, обычно болтливая, молча разгружала посудомойку, а старик у окна, вместо привычной газеты, уставился в пустую чашку, будто читал будущее в кофейной гуще.
— Ты видела фонтаны? — спросила Лина, не поднимая глаз. — Говорят, в ботаническом саду магнолии зацвели. В октябре!
Софи кивнула, натягивая фартук. Её пальцы дрожали, завязывая ленту. Она хотела списать всё на климатические аномалии, но потом вспомнила волчицу с переулка. Ту, что повернула голову.
К полудню туман рассеялся, уступив место солнцу, которое светило слишком ярко для поздней осени. Софи отпросилась на обед и направилась в парк, проверить слухи о магнолиях.
Деревья стояли обнажённые, чёрные ветви протягивая к небу, как треснувшие сосуды. Но в центре аллеи, возле ржавой беседки, её ждало чудо: магнолия, усыпанная восковыми цветами. Белые лепестки, будто вырезанные из лунного света, источали густой, пьянящий аромат. А под деревом...
— Мяу.
Рыжий кот сидел, обмотав хвост вокруг лап, и смотрел на неё с немым укором. Его шерсть переливалась медью, а глаза — два изумруда, отполированных веками, — светились неестественным блеском. Софи замерла. Это был тот самый кот из переулка.
— Привет, — осторожно протянула она руку.
Кот фыркнул, развернулся и пошёл прочь, оглядываясь через плечо. Шаг. Ещё шаг. Софи поняла намёк.
Они шли час. Кот вёл её через пустыри, заросшие репейником, мимо складов с облупившейся краской, где граффити Джейкоба выглядели как крики о помощи.