Теперь мне будут лишь почтительно кланяться и приходить по утрам, чтобы узнать, каково решение Сомнии относительно важных вопросов нашей жизни. Повседневными делами управляют вождь и старейшины, но только Сомнии подвластны вопросы рождения и ухода, брачного союза и выбора пути.

Оставив позади шумных ныряльщиков, я бреду вдоль кромки, закрутив подол платья, чтобы его не намочила волна. У моря хорошо думается о важном. Мое время в храме заполнено многочисленными обязанностями, дома я теперь отсыпаюсь, а меж тем, на сердце тревожно, накапливаются мысли, и мне необходимо найти возможность, чтобы спокойно обратиться к тому, что зреет внутри.

Там, где заканчивается пляж, светлые скалы образуют небольшой заливчик, где тепло и пустынно, и я устраиваюсь под лучами еще не жаркого, нежного утреннего солнца, опускаю с камня босые ноги в море и, подставляя лицо легкому бризу, думаю. Скоро закончится срок моего испытания и будет решен вопрос, остаюсь ли я в храме младшей жрицей. Что, если Сомния сочтет меня недостойной? Я уже привыкла к мерному течению времени в храме, мне нравятся обряды, нравится, когда женщины уходят с сияющими лицами, унося в руках заветную золотую жемчужину, нравится наблюдать, как переливаются в лунном свете дримеры, пусть их явление случается крайне редко. Причудливо устроен наш мир: я не помню собственных снов, но зато, подставив ладонь дримере, могу наяву посмотреть чужой, пусть даже это будут непонятные и странные образы.

Больше всего мне нравится ловить дример, которые возникают после сна тех, кому посчастливилось побывать за перевалом. В детстве я много раз упрашивала отца, чтобы он согласился взять меня с собой, но он уверял, что это опасно. Недаром же из каждого похода часть стражников возвращается с серьезными ранениями, а иногда и вовсе в караване не досчитывается людей. Смотрители милостивы к нам, никогда караван не попадет под обвал или огненный смерч. Но от чужой стрелы или меча уберечь не сможет никто, слишком много их, желающих поживиться. В срединных землях за одну жемчужину можно купить дом, а ожерелье, которое здесь носит каждая девушка, там доступно только самым знатным и богатым. Потому вновь и вновь уходят за перевал караваны, возвращаясь с зерном и тканями.

Дримеры бродяг дрожат и раскручиваются, являя мне высокие дома с красными черепицами из обожженной глины, просторные площади, на которые во время праздников рассыпаются с балконов лепестки роз; стремительные скачки по лесам, где смешивается зеленое и золотое. И что-то, чему нет определения — обряды, взмахи рук над темными головами, гортанные выкрики. Наш мир велик и много в нем того, что мне не суждено увидеть.

И служение в храме стало для меня не только почетным делом, но и возможностью приобщиться к таинству жизни. Перед главной жрицей я испытываю трепет и благоговение. Она служит Сомнии вот уже двадцать лет, предсказывает дни, благоприятные для походов и жемчужного сева, для празднеств и ритуалов. Она строга к нам, но как иначе, когда оцениваешь жизнь сквозь завесу видений и откровений? Остается только надеяться, что я оправдаю доверие, оказанное мне, и смогу стать достойной служительницей Сомнии.

Ивея расстроилась, когда узнала о моем решении. В этом мы всегда были разными. Она всю жизнь мечтала о замужестве, о семье, и еле пережила те два года, что значилась в качестве возможной нареченной Смотрителя. В день ее совершеннолетия к ней сразу явился Варду с предложением, и она с радостью согласилась. Нет, я рада за них, но для себя я не жажду такой участи. Не для того пережидала затворничество дома, чтобы к нему же и вернуться, пусть даже в статусе замужней женщины, которой открыто немного больше, чем невестам. Может, причиной тому стали рассказы отца и Габи, под которые прошло мое детство. И теперь осознание того, как много сокрыто в мире, бередит мою неискушенную душу, заставляет грезить о непонятном и отталкивать от себя простую девичью участь?

Хочу ли я любви? Глядя на то, как счастливы Варду и Ивея, или на маму с отцом, я, конечно, испытываю смутное желание, чтобы и со мной рядом был тот, кому ответит мое сердце. Но среди тех мужчин, что довелось мне встретить, никто не заставил замереть в предчувствии. Может, потому я и мечтаю о далеких краях, потому что влечет меня любовь, которой не найти здесь? В этом я — такая же наивная девчонка, как и остальные. И тогда, выходит, мое служение — не искреннее смирение перед Сомнией, а попытка обмануться? Слезы приходят сами собой, и я зачерпываю воду, чтобы одной солью смыть другую. Солнечный жар усиливается, и меня начинает клонить в сон. Все-таки ночные служения отнимают много сил.

Успокоившись, я поднимаюсь и бреду домой. Мама еще спит, а вот отец уже на ногах, проверяет снаряжение, но отвлекается от дел, чтобы обнять меня. Соседка из-за забора смотрит на нас, поджав губы — не пристало мужчине открыто проявлять свои чувства, пусть даже отцовские. Но нам все равно. В его сильных объятиях я вновь чувствую себя маленькой счастливой девочкой, которой неведомы страхи и сомнения.

— Ты сегодня рано, — говорит он.

— Меня отпустили отдохнуть, чтобы вернуться к полуночи. Сегодня ночью все послушницы остаются в храме, в ожидании знамения.

— Тебя уже допустили к подобной чести? — в его голосе слышится изумление.

— Да. Жрица строга ко мне, но, кажется, довольна тем, как я несу служение.

— Значит, я могу быть спокоен, что за время моего отсутствия тебя не выгонят с позором? — улыбка у отца светлая и лукавая.

В этом он весь: постоянно подшучивает над ритуалами, чем ужасно огорчает маму. Отца в наше селение принесло море. Вождь нарек его Ринадо, заново рожденный, ведь те, кто прибывает по лунной дороге, не помнят своей прошлой жизни. Отец быстро перенял наши обычаи, женился, стал охранником, а потом и предводителем каравана, но со своей участью так и не смирился.