Шрифт:
— Ты в долгу передо мной, Эван. Нельзя вечно отсиживаться в стороне.
Он фыркнул.
— Никто не отсиживался в стороне. Это было не в моей власти. Я говорю "мы" только в том смысле, что речь идет о городе Майами, но меня к твоему делу не подпускали. Я пытался в самом начале, но за это получил выговор. К тому моменту все было кончено. Я ничего не мог для тебя сделать.
Он был зол, но не на меня. Он положил голову на стол.
— Жаль, что я не знал, что ты жив, дружище. Черт возьми. Жаль, что я не знал, что ты жив.
Я неловко поежился. Интересно, каково это было для людей, чью жизнь я прервал. Может быть, все шло гладко, пока старина Циско не вернулся в город. Возможно, единственное, что я бы сделал, это поцарапал, порвал и сжег все, к чему прикасался.
Мне даже понравилось, как это прозвучало.
Когда в разговоре наступила пауза, я переосмыслил абсурдность своего затруднительного положения. Полиция не смогла мне помочь, Мартина была мертва, Эм не было рядом, чтобы подбодрить меня. Возможно, впервые в жизни я был предоставлен самому себе.
— А как же моя семья? — Наконец спросил я. — Скажи мне, что в этом что-то есть.
На его лице по-прежнему застыло то же потерянное выражение.
— Я не знаю, что тебе сказать. Было много крови, но убийства произошли с разницей в несколько лет. Сцена была другой. Резня. Никаких следов ритуала. Официально убийства не связаны.
Я нахмурился. Отчаяние причиняло боль. Это причиняло физическую боль. Быть мертвым было безболезненно, быть живым пытка. Отсутствие информации, тщетность полицейских расследований, потерянное время, все это словно иголки вонзалось в меня, загоняя все глубже.
— А что, если они не мертвы?
Лицо Эвана окаменело.
— Циско...
— Я серьезно. Все думали, что со мной покончено. Мы оба прекрасно знаем, что убийства связаны.
— Мы этого не знаем.
— Чушь собачья, мы этого не знаем. Если я вернусь, возможно, они тоже.
Лоб моего друга наморщился. Он пытался быть терпеливым, но это прозвучало как снисхождение.
— Циско, они были убиты. Изрублены на куски.
— Ты видел тела?
Его губы сжались, и он медленно кивнул.
— Прости, чувак. Это были они. Я ни черта не смыслю в магии, но ничто не могло вернуть то, что я видел.
Я чуть не забился в конвульсиях. Надежда важна, даже когда она безнадежна. Цепляясь за этот слабый, глупый проблеск надежды на то, что моя семья все еще жива, я получил повод для борьбы. Может быть, я обманывал себя. Может быть, мне следовало остаться мертвым.
— Какие у тебя еще есть зацепки? — Упрямо спросил я.
— Это ты мне скажи, — огрызнулся Эван, теряя самообладание. — Ты приходишь сюда спустя десять лет и заставляешь меня чувствовать себя дерьмом, хотя сам был в этом замешан.
— Я ничего не делал. Не вешай мне это на уши.
Он повысил голос.
— Кто имел на тебя зуб? Кто хотел уничтожить всех, кого ты любил? — Я проворчал что-то и отвернулся, но это только придало ему смелости. — Я говорил тебе не связываться с черной магией, чувак. Ты никогда не слушал. Не тогда. Не сейчас.
— Сейчас? — Повторил я. — А какой у меня еще есть выбор?"
— Как насчет того, чтобы порадоваться, что ты все еще жив? Я хочу, чтобы ты двигался дальше и понял, как остаться в живых. Твоя семья умерла восемь лет назад. Если ты их откопаешь, толку не будет.
— Да пошло оно все, — выплюнул я. — Думаешь, я могу просто так уйти? Тот, кто убил меня, убил и мою семью. Раскрывая любое из этих убийств, я на шаг приближаюсь к тому, чтобы вырвать сердце у этого ублюдка.
— Ты снова живешь, Циско. Разве ты этого не видишь? Ты живешь, а жить ради мести нельзя.
Я холодно рассмеялся.
— Именно это я и собираюсь сделать. Но дело не только в мести. Сегодня убили Мартину. Кто следующий? Мне нужно их остановить. Я единственный, кто может это сделать. Если не я, то кто?
Эван раздраженно поерзал, но ответа у него не было.
— Значит, ты снова будешь заниматься черной магией. Отличная идея, Эйнштейн. Посмотрим, сколько еще людей погибнет.
— Дело не в магии, — сказал я. — Дело в людях. Кто-то должен за это ответить. Моей семьи больше нет, Эван. Можешь винить меня и Мартину, если хочешь, но моя семья не заслужила того, что с ней случилось. Никто так и не покарал виновных.
Мой друг мог быть самодовольным ублюдком, когда хотел, но он умел выбирать, с кем вступать в перепалку. Он молчал, пока я кипел от злости.