Он настраивает экран на одну из послеполуденных абстрактных передач. Перед подвижным сплетением меняющихся форм и красок он проводит, сгорая от нетерпения, целый час.

14:50. Входит Мэймлон, ведущая за руку малыша. Джейсон с трепетом встаёт, горло у него пересохло. Она одета просто и непритязательно в ниспадающую каскадом белую тунику, и у неё необыкновенно взъерошенный вид. А почему бы и нет? Ведь она провела несколько часов в физических упражнениях, нельзя ожидать, чтобы она была такой же безупречной и блестящей, какой бывала по вечерам.

— Джейсон? Что-то случилось?

— Я только навестить… — говорит он, едва узнавая свой собственный голос.

— Ты странно выглядишь. Ты болен? Может, тебе чего-нибудь дать? — Она сбрасывает тунику и швыряет её в душ. На ней остаётся только тонкая, как паутинка, сорочка. Джейсон отводит глаза от её ослепительной наготы, и, пока она сбрасывает также и сорочку, умывается и надевает лёгкий домашний халатик, он блуждает взглядом по углам квартиры. Она снова произносит:

— Ты что-то не в себе.

Джейсон, теряя голову, форсирует события.

— Мэймлон, позволь мне тебя натянуть!

Она удивлённо смеётся.

— Прямо сейчас? Средь бела дня?

— Это нехорошо?

— Необычно, — отвечает она, — особенно с мужчиной, который не был у меня даже как блудник, ночью. Но я думаю, ничего дурного в этом нет.

Как просто! Она снимает халатик и подготавливает постель. Конечно же она не станет расстраивать гостя, даже, пожалуй, постарается как следует ублаготворить его. Время необычное, но Мэймлон знает кодекс, по которому они живут, хотя и не придерживается его буквально. Сейчас она станет его. Белая кожа, высокие тугие груди. Глубокий пупок, чёрная путаница волос, щедро вьющихся между ляжками. Она манит его, улыбаясь и потирая коленками друг о друга, чтобы подготовить себя. Он раздевается, аккуратно складывая одежду. Ложится рядом с ней, нервно берёт рукой одну из её грудей, слегка покусывает мочку уха. Ему отчаянно хочется сказать, что он любит её. Но это уже нарушение обычая, и куда более серьёзное, чем те, которые он позволял себе до сих пор. В принципе, хотя и не в принципах XX века, она принадлежит Сигмунду, и Джейсон не имеет права вторгаться со своими эмоциями в их жизнь.

Прижавшись губами к её губам, он поспешно взбирается на неё. Как обычно, паника делает его торопливым. Всё же он овладевает собой и замедляет темп. Даже отваживается открыть глаза. Ему приятно, что её глаза закрыты. Какие у неё ослепительные белые зубы! И кажется, она мурлычет. Он двигается немного быстрее. Сжимает её в своих руках, холмики её грудей расплющиваются его грудью. Что-то необыкновенное и изумительное возбуждает её резко и сильно. Она вскрикивает и, издавая хриплые нечленораздельные звуки, страстно рвётся на него. Он так изумлён неистовством её оргазма, что забывает насладиться своим. Так это и кончается. Изнурённый, он льнёт к ней, а она ласкает его вспотевшие плечи. Впоследствии, хладнокровно анализируя случившееся, он понимает, что это было не слишком-то уж отлично от того, что он испытывал с другими. Возможно, немного больше исступлённых мгновений, чем обычно, вот и всё. С Мэймлон Клавер, с предметом его пламенных грёз в течение предыдущих трёх лет — это осталось старым известным и испытанным процессом. Он не испытал каких-нибудь новых ярких ощущений. Слишком много романтики, а на самом деле, как гласит пословица XX века, “ночью все кошки серы”, подумал он.

“Вот я и натянул её”.

Он отодвигается от неё, они встают и вместе встают под душ. Она спрашивает:

— Теперь тебе лучше?

— Я думаю, да.

— Когда я пришла, ты был ужасно скован.

— Жаль, — говорит он.

— Может, выпьешь чего-нибудь?

— Нет.

— Тебе не хочется поболтать?

— Нет, нет, — он отводит глаза от её тела и тянется за своей одеждой. Она одеваться не торопится.

— Кажется, мне пора, — говорит он.

— Приходи как-нибудь ещё. Лучше в регулярное блудное время. О, нет, это не значит, что мне не хочется, чтобы ты приходил днём, Джейсон, но ночью это было бы непринуждённее. Так ты придёшь?

В голосе её явно чувствуется боязнь отказа. Догадывается ли она, что он в первый раз натянул женщину своего круга? А что, если б он рассказал ей о том, что все его приключения происходили в Варшаве, Рейкьявике, Праге и других грязных городах? Удивительно, как это он раньше боялся прийти к Мэймлон? Теперь он не сомневается, что снова придёт к ней.

Джейсон уходит, сопровождаемый фейерверком улыбочек, смущённых взглядов и подмаргиваний. На прощанье Мэймлон посылает ему воздушный поцелуй.

Бросив взгляд на часы, он видит, что ещё довольно рано. А ведь весь смысл его затеи будет утрачен, если он придёт домой вовремя! Поэтому он садится в лифт, едет в свой кабинет и убивает там два часа. Затем, вернувшись в Шанхай чуть позже 18:00, он идёт в соматический зал и ложится в ментованну. Плавные пульсации психоволн несколько успокаивают его, но он плохо реагирует на психосоматические вибрации, и его мозг заполняется видениями разрушенных почерневших монад, заваленных повреждёнными балками и глыбами взорванного бетона. Тогда он выбирается из ванны. Экран в раздевалке, отреагировав на его излучение, обращается к нему:

— Джейсон Кеведо, ваша жена разыскивает вас.

Прекрасно! Для обеда уже поздно. Пусть позлится. Он кивает экрану и выходит. Погуляв по залам около часа, петляя с 700-го этажа до 792-го, он наконец спускается на свой этаж и направляется домой. Экран в холле у лифта сообщает ему, что его розыски продолжаются.

— Иду, иду, — недовольно бормочет он.

Микаэла выглядит обеспокоенной и в то же время обрадованной его приходом.

— Где ты был? — спрашивает она, как только он появляется в комнате.