Наконец он отодвигает тарелку с фруктами и говорит:

— Послушай, мне тоже сейчас сложно. Я уже говорил, для тебя, здесь, я — обычный человек. А Смотритель — это просто работа, необычная немного, но что поделать. Как…как не знаю, как рыбак, как стражник, кто у вас еще там есть.

Скорее уж, как старейшина, думаю я, а он продолжает:

— Давай так, чтобы не было неясностей между нами. Мне — двадцать три года, я живу свою первую человеческую жизнь и Смотрителем стал всего два года назад. У меня нет за плечами многовековых испытаний и мудрости. У себя в мире я был совершенно обычным парнем. Я тоже не хотел и не планировал сюда попадать, но меня как-то особо не спрашивали. Я привык. Это счастливая особенность человека — привыкать, приспосабливаться. Надеюсь, привыкнешь и ты. А я обещаю сделать все, чтобы тебе было приятно здесь.

— Ты прибыл из другого мира? — поражаюсь я. — Когда ты говорил, что тебя забросили сюда, то думала, из срединного мира или владений Игниса. Разве так бывает? Разве есть другие миры, кроме нашего?

— Бывает, как видишь. Там все по-другому. Там нет никаких Смотрителей, и стихии предоставлены сами себе. Мой прежний мир — это мир бесконечных землетрясений, наводнений и бурь. Там люди тонут, гибнут под обвалами, сгорают на пожарах.

— Как страшно! — вырывается у меня.

— Да, все так. Как я понимаю, ваш мир был таким же до того, как появились Смотрители. Так что отчасти я рад, как все сложилось. Здесь я могу управлять погодой, предотвращая бессмысленные жертвы.

— А как ты попал сюда?

— Когда прежний Аир решает отойти от дел, он призывает человека из другого мира. Открывается портал. Но, если честно, я не знаю, как все работает. Я заснул в самолете. Это…такая лодка с крыльями, которая может летать по воздуху. А очнулся уже здесь, и долго не мог поверить в реальность острова. Мой предшественник не стал тратить время на мое обучение, сбежал потихоньку, так что я познаю все сам. Ну, почти…

Я чувствую в его последних словах сомнение, словно он не договаривает, но расспрашивать больше не решаюсь. Для меня и так потрясение, что те, кого мы считаем всеведущими и могущественными, когда-то были обычными людьми, и стихия не сразу покорилась им. А Мико добавляет:

— Думаю, людям не очень бы понравилось знать, что грозы и шторма в руках самоучки, но я вроде неплохо справляюсь, хотя, честное слово, быть просто человеком мне нравится не меньше, чем ветром.

Я верю ему, хотя мне до сих пор непонятно, как можно быть и тем, и тем сразу. Каждый день я наблюдаю, как с белой башни срывается радужный вихрь, но то, что это Мико… Возможно, для меня это сейчас спасение — не думать о его стихийном воплощении, а ценить человеческое внимание. Наверное, Мико замечает, что мне стало немного спокойнее, потому что откидывается на стуле и выдыхает облегченно:

— Ну, вот и хорошо. Если ты хочешь еще что узнать, спрашивай!

— Как…как ты все-таки наколдовал хлеб?

И почему-то после этого вопроса мы оба начинаем смеяться. Мико пожимает плечами:

— Ну, сам процесс я вряд ли смогу объяснить словами. Это как…как дышать, как ходить. Во мне есть сила, а в мире есть то, что откликается на нее. Только здесь, на острове, не в мире людей.

— Почему?

— Там я хожу призраком, — Мико замечает мой вопрошающий взгляд и удивляется, — у вас нет призраков?

— Кто это?

— Души умерших, которые не смогли обрести покой.

Я вздрагиваю, как должно быть страшна подобная участь.

— Нет, души умерших забирает в царство снов Сомния, и они ждут перерождения. А те, кто не заслужил его, просто растворяются бесследно в окружающем мире, в той стихии, Смотрителю которой они поклонялись при жизни.

— Ясно. Ладно, не призрак. Тень. Я двигаюсь и все чувствую, но не могу воздействовать ни на людей, ни на то, что ими создано. Только наблюдать, поэтому и волшба на побережье не работает. А здесь, на острове, я просто представляю, что хочу получить, и оно появляется. Вот…вот чего ты сейчас хочешь? Еды какой или, может, украшений, правда, я в них не знаток, могу напутать что-нибудь.

Не знаю, почему он говорит именно это, но я сразу вспоминаю мамин гребень, оставшийся в суме под надежной защитой камней. Что будет с ним теперь? Найдет ли его какой-нибудь случайный путник? Или все так и будет лежать, покинутое, покрываясь песком и постепенно растворяясь во времени.

— Ну, вот, опять загрустила! — мрачнеет Мико. — Я что-то не то сказал?

— Нет, нет, — спохватываюсь я, — все хорошо. Да, я хочу, если это возможно.

Подробно описываю ему серебряные завитки на гребне, вспоминаю все царапинки, и то, что один из мелких камней, украшавших его, давно потерялся. Так странно, как много подробностей хранит память. Это ведь не просто вещь, это вся мамина жизнь — ее улыбка отцу, когда он дарил подарки; ее плавные движения, когда гребень скользил по густым медового цвета волосам; склоненная над столом голова, когда при свете свечи мама штопала одежду.

Всплывающие перед глазами картинки столь живые, что я почти не удивляюсь, когда на столе, прямо передо мной появляется именно такой гребень. Не тот же самый, но такой же, даже с пустующим гнездом от потерянного камушка. Порывисто хватаю его и прижимаю к груди, смотрю на Мико, и от переполняющих меня чувств мне хочется к нему прикоснуться, но я не решаюсь, только благодарю. Отцовский амулет висит на моей шее, гребень я осторожно заправляю в волосы, теперь будет память и о маме.

Человеческий дух слаб. Течение дней, новые впечатления, сны вымывают из нашей памяти даже самые дорогие воспоминания. Они бледнеют, тускнеют, уходят в глубину. Но когда есть материальное воплощение, все возвращается заново. Теперь я всегда буду помнить о родителях! И сейчас, думая о них, я впервые чувствую себя спокойно. Мне бесконечно грустно, но боль ушла. Мне хочется верить, что я проживу достойно, и когда-нибудь Сомния соединит наши души в своем лунном царстве.