Он грезит о незнакомых местах вне монады 116, которые он видел на экране. Он и его жена Стэсин — заядлые телезрители и редко пропускают какое-либо телепутешествие. В мозгу проплывают изображения старого домонадского мира, старинные достопримечательности, пыльные развалины: Иерусалим, Стамбул, Рим, Тадж-Махал, руины Нью-Йорка, верхушки лондонских зданий, высовывающиеся из окружающих их волн, другие эксцентрические и романтические места за стенами монады: вулкан Везувий, гейзеры Йеллоустоуна, африканские саванны, южные острова Тихого океана, Сахара, Северный полюс, Вена, Копенгаген, Москва. Ангкор-Ват, Великие пирамиды и Сфинкс. Джунгли Амазонки, Чичен-Ица. Великая китайская стена.

Существуют ли ещё эти места?

Майкл этого не знает. Большинство из того, что они видели на экранах, существовало сто лет назад и больше. Он знает, что распространение монадской цивилизации потребовало сноса многого из того, что устарело, ликвидации хаотичного прошлого. Конечно, всё было сначала заботливо заснято в объёме, а потом исчезло: облачко белого дыма, запах распылённого камня, сухость в ноздрях и горечь во рту. Несомненно, знаменитые памятники старины спасены. Нет нужды перерабатывать пирамиды только для того, чтобы сделать ещё одну комнату в монаде. Но расчищаться должны были большие пространства. Например, бывшие города. В конце концов, монада 116 входит в Чипиттское созвездие, а он слыхал, как его зять — Джейсон Кеведо, историк, рассказывал, что когда-то здесь были два города, называвшиеся Чикаго и Питтсбург, которые стояли с противоположных краёв нынешнего созвездия. А между ними была непрерывная полоса городских поселений. Где теперь Чикаго и Питтсбург? От них не осталось и следа, на месте их поднялась 51 башня Чипиттского созвездия, все опрятные и организованные. Мы съедаем наше прошлое и извергаем монады. Бедный Джейсон, он, должно быть, скучает по древнему миру, как и я сам, думает Майкл.

Майкл мечтает о приключениях вне монады 116. Почему бы ему не выйти наружу? Разве он должен провести все свои оставшиеся годы, вися на самоходном кресле между этажами, угождая панелям управления? Так хочется выйти, вдохнуть незнакомый, неочищенный воздух с запахом зелёных растений. Увидеть реку. Полетать вокруг этой первобытной планеты, всматриваясь в её неровную поверхность. Вскарабкаться на Великую пирамиду! Поплавать в солёной воде океана! Как это интересно! Встать под открытым небом, подставив свою кожу знойным солнечным лучам. Покупаться в лунном свете. Увидеть оранжевое сияние Марса, а на рассвете сщуриться на Венеру…

— Послушай, я бы мог сделать это, — говорит он своей жене, безмятежной разбухшей Стэсин. Она носит их пятое дитя — девочку, которая должна родиться через несколько месяцев. — В конце концов — это не составит особого труда перепрограммировать блок так, чтобы он открыл мне проход наружу. Я бы спустился и вышел из здания раньше, чем кто-либо из шпиков, и спрятался бы в высокой траве. А потом я бы пересёк страну с запада на восток и пришёл бы в Нью-Йорк, прямо на берег моря. Нью-Йорк не снесён, утверждает Джейсон. Его оставили как памятник бедствиям.

— А где бы ты доставал пищу? — спрашивает Стэсин. Практичная девочка.

— Я бы прожил на подножном корму, питаясь дикими плодами и орехами, как индейцы! Мясом бизонов. Бизоны — это такие большие бурые животные. Я подкрадусь сзади и прыгну ему на спину, прямо на зловонный жирный горб, обхвачу его руками за горло и дёрну! Он упадёт мёртвым — и у меня на много недель будет мясо. Можно есть его сырым.

— Нет никаких бизонов, Майкл. Теперь нет никаких диких животных. Ты же знаешь.

— Да я это не всерьёз. Ты думаешь, я действительно мог бы убить? Помилуй Бог, у меня могут быть странности, но я не сумасшедший! Нет! Слушай, я бы делал набеги на коммуны. Прокрадусь ночью, наберу овощей, кусок протеинового мяса — все, что попадётся. Их склады не охраняются. Они не ожидают, что люди из монад могут подкрасться. Я бы так питался. И я повидал бы Нью-Йорк, Стэсин, я повидал бы море! И может быть, даже нашёл бы там целое общество диких людей с лодками, аэропланами, с чем угодно, которые могли бы переправить меня через океан: в Иерусалим, Лондон, в Африку!

Стэсин смеётся:

— Люблю, когда ты становишься таким задорным, — говорит она и, притянув его к себе, кладёт его разгорячённую голову на свой гладкий тугой живот. — Ты уже слышишь её? — спрашивает она. — Она там поёт. Бог мой, Майкл, как я люблю тебя!

Она не принимает его всерьёз. Да и кто бы принял?

Но он уйдёт. Вися в межэтажье, щёлкая выключателями и трогая запасные платы, он воображает себя кругосветным путешественником. Он посетит все настоящие города, чьими именами названы монады 116. Все, сколько их осталось: Варшаву, Рейкьявик, Луисвилл, Коломбо, Бостон, Рим, Токио, Толедо, Париж, Шанхай, Эдинбург, Найроби, Лондон, Мадрид, Сан-Франциско, Бирмингем, Ленинград, Вену, Сиэтл, Бомбей, Прагу. Даже Чикаго и Питтсбург, если они и в самом деле не исчезли. И другие. Все ли он назвал? Он пробует сосчитать. Варшава, Рейкьявик, Вена, Коломбо… и теряет счёт. Но как бы то ни было, он выйдет. Пусть не весь мир — он наверняка больше, чем представляется ему, Майклу, но кое-что он увидит: почувствует дождь на своём лице, послушает шум прибоя, ощутит холодный мокрый песок под подошвами туфель. И солнце. Знойное, палящее солнце!

Давно уже никто не выходит из здания, кроме, возможно, жителей Луисвилла, посещающих другие монады, но и они делают это не часто. Он предполагает, что школьники путешествуют вокруг, посещая древние места, но сам Майкл не знает никого, кто бы побывал в таком путешествии. Джейсон, хоть и специализируется на XX веке, конечно, не выходил. Конечно же он мог бы посетить руины Нью-Йорка, чтобы получить более живое представление о том, каким он был раньше. Джейсон есть Джейсон, он не сделал бы этого, даже если бы имел такую возможность. Но он, Майкл, обязан. “Я пойду вместо него. Кто сказал, что нам предназначено провести всю жизнь внутри одного единственного здания?” Он видел как-то в кубиках Джейсона картины из старой жизни: открытые улицы, движущиеся автомобили, маленькие здания, предназначенные для одной семьи из трёх или четырёх человек. Неправдоподобные, неотразимо чарующие картины. Неудивительно, что это беспорядочное общество не выдержало и развалилось. Мы должны иметь что-то более организованное. Но понимая это, Майкл ощущает притягательность такого образа жизни. Он чувствует центростремительные толчки к свободе и хочет вкусить её. “Мы не должны жить так, как они, но мы не должны жить и так, как живём. Не всё время. Иногда надо выходить, чтобы испытать горизонтальность вместо тысячи этажей, вместо соматических залов, звуковых центров, наших благословителей, наших нравственных инженеров, наших утешителей, всего нашего. Нужно что-то ещё. Краткий визит наружу станет величайшим событием в моей жизни. Я сделаю это”.