Дэвид не торопясь принял душ, переоделся, и к тому времени, когда он вернулся в бар, девушки уже были вместе. Они выглядели так живописно, что он в который раз пожалел, что не умеет рисовать.

— Я сказала наследнице, что открываю новую страницу в своей жизни, — сообщила ему Кэтрин. — Еще я сказала, что мне хочется, чтобы ты полюбил ее так же, как меня. А если она согласится, ты мог бы взять ее второй женой.

— Ну, если бы я официально принял мусульманство, в Африке нас могли бы зарегистрировать. Там разрешается иметь трех жен.

— Я думаю, было бы гораздо лучше, если бы мы могли стать официальной семьей, — сказала Кэтрин. — Тогда никто не посмел бы нас осуждать. Ты пошла бы за него, наследница?

— Да.

— Приятно это слышать. Все так просто, а я переживала.

— Ты в самом деле пошла бы за меня? — спросил Дэвид Мариту.

— Да. Сделай мне предложение.

Дэвид смотрел на нее. Она была очень серьезна и взволнованна. Он вспомнил ее лицо с закрытыми глазами и темную голову на белом полотенце, расстеленном на песке — там, на берегу, где они наконец осмелились заняться любовью.

— Я сделаю тебе предложение, — сказал он. — Но только не в этом проклятом баре.

— Это не проклятый бар, — сказала Кэтрин. — Это наш личный бар, мы даже купили сюда зеркало. Хорошо бы нам пожениться сегодня вечером.

— Не болтай чепухи, — сказал Дэвид.

— А я серьезно. Я действительно имела в виду то, что сказала.

— Может, выпьешь? — спросил Дэвид.

— Нет. Сначала я хочу высказаться. Посмотри на меня и выслушай.

Марита опустила глаза, а Дэвид смотрел на Кэтрин.

— Сегодня днем я все обдумала. Правда, Дэвид. Ведь я уже сказала тебе, Марита?

— Да, — подтвердила девушка.

Дэвид видел, что девушки уже все обсудили и достигли некоего понимания.

— Начнем с того, что я остаюсь твоей женой. Я хочу, чтобы Марита тоже стала твоей женой, а затем и вовсе унаследовала тебя.

— Почему она должна меня унаследовать?

— Есть такое понятие — завещание, — пояснила она. — А то, о чем говорю я, даже более важно, чем завещание.

— А ты что скажешь? — спросил Дэвид у Мариты.

— Если ты не против, то я согласна.

— Хорошо, — сказал Дэвид. — Ничего, если я выпью?

— Пожалуйста, — разрешила Кэтрин. — Как видишь, я не хочу оставить тебя ни с чем на тот случай, если у меня окончательно съедет крыша или я не смогу сделать выбор. Но и подавлять свои желания я больше не буду. Это я твердо решила. Она тебя любит, и ты тоже немножко любишь ее. Я это вижу. Лучше тебе не найти, и я не хочу, чтобы ты достался какой-нибудь шлюхе или страдал от одиночества.

— Что ты болтаешь? — сказал Дэвид. — Ты здорова как бык.

— Ну вот, поскольку теперь картина ясна, — сказала Кэтрин, — давайте обсудим детали.

В комнату било яркое солнце, наступил новый день. «Нужно идти работать, сказал он себе. — Ты все равно бессилен что-либо изменить. Это во власти только одного человека, но она сама не знает, в чьей шкуре и в чьей постели она сегодня проснется. Твои чувства ничего не значат. Так что иди работай. В работе по крайней мере есть смысл. Ты не можешь никого переделать. Тут уже ничто не поможет. Ее не остановить».

Когда он начал работать над рассказом, солнце поднялось уже довольно высоко. Приступив к работе, он почти сразу забыл о девушках. Сейчас ему было важно понять, о чем думал отец в тот вечер, когда там, в горах, сидел под фиговым деревом, прислонившись спиной к зеленовато-желтому стволу, и потягивал из эмалированной кружки разбавленное виски.

Отец умел обращаться со злом. Он побеждал его с неизменной легкостью, не оставляя ему ни малейшего шанса, не позволяя обрести форму, значение и власть. Отец знал, чего от него ждать, как если бы оно было его старым проверенным другом, но зло, нанося ему удар, оставалось в неведении, насколько глубоко оно сумело его задеть. В отличие от большинства людей отец был неуязвим для зла, убить его могла только смерть.

Наконец Дэвид понял, о чем думал отец, но решил не вставлять этого в рассказ. Он просто рассказал, что отец делал и чувствовал, — и в этом был он весь, и когда он говорил с Моло, он говорил только то, что думал. Отец отлично выспался, устроившись на земле под деревом, а потом проснулся и услышал лай леопарда. Он прислушался, но леопард больше не выдал себя, и отец снова заснул. Сегодня опасаться было нечего: в лагере оставалось много мяса. Утром, сидя возле остывающего костра с кружкой чая в облупившейся эмалированной кружке, отец поинтересовался у Моло, съел ли леопард их мясо, и Моло ответил «Ndiyo» [46] , а отец сказал ему: «Там, куда мы идем, мяса будет вдоволь. Поднимай людей, пора начинать восхождение».