По стеклу барабанит дождь, но на этот раз не было стороннего вмешательства. Я сам так захотел. Небо над островом покрылось тучами, надежно защищая нас от лунного света. Мне не нужны сейчас свидетели моего пока еще хрупкого счастья, пусть даже единственным свидетелем будет та, что благословляет союзы.

Мы лежим под легкими покрывалами, а комната наполнена шорохами, вздохами, признаниями. Как хорошо быть просто человеком — влюбленным, страстным, нежным, безудержным. Как упоительно открывать для себя новое наслаждение! Между робкими, исполненными нежности ласками Ниры и бесстыдно зазывающими — моей прежней жены проложена бездонная пропасть, я понимаю это в редких передышках. Но воспоминания о Рине меркнут, блекнут и сегодня ночью они окончательно уйдут в небытие. Теперь рядом со мной та, которая доверила мне свое сердце, и у нас впереди — много времени, чтобы познавать друг друга.

Наутро я не узнаю Ниру. Прикрываю глаза, ослепленный ее красотой и пленительной грацией, и она под моим жадным взглядом вспыхивает и закрывает лицо руками.

— Нет, — нежно говорю я, отводя ее руки, — нет, я хочу смотреть на тебя.

И не только смотреть, но говорить об этом бессмысленно, когда впереди вновь — блаженное узнавание, близость, наполненная нежностью и страстью. Даже теперь, спустя несколько часов, Нира уже изменилась. Еще горит на щеках румянец смущения, но она открывается мне все свободнее. Моя, только моя, и осознание, что именно я ввожу ее в мир чувственного наслаждения, пьянит не меньше, чем поцелуи. Сейчас я вообще не могу понять, зачем так долго сдерживался, чего опасался? Нира — моя жена, мы любим друг друга, и впереди у нас — счастливая и долгая жизнь.

Совенка я предусмотрительно перенес в свою спальню, но, видимо, истосковавшись по хозяйке, он начинает биться в двери. Приходится встать и впустить его. Похоже, у каждого из нас появился требовательный и нахальный спутник. У меня — Бриз, который, давно уже освободившись от роли наставника, стал придворным шутом. У Ниры — совенок, пикирующий прямо на подушку и деловито устраивающийся в ворохе сбитых одеял.

Мы смеемся, глядя на него, и я с неохотой начинаю собираться. Пора в белую башню. Развертку мира я, в принципе, могу провести и здесь, сразу за домом есть подходящий для этого плоский белый камень, но я пока не хочу делать этого при Нире. Меня не страшит то, что в Нире проснется жадный интерес к той стороне моей сущности, которую она наблюдала лишь издали. Просто пока я поостерегусь оборачиваться, пусть даже сила моя и минимальна. Не рискну, чтобы не повторилась сцена у озера. Может позже я смогу найти баланс и познакомлю ее с тем, что пока скрыто, но не сейчас.

Поэтому я вновь и вновь целую Ниру и торопливо объясняю, что мне нужно идти. Теперь наше расставание — не торопливое бегство, а неспешное, мучительно сладостное прощание, наполненное ласками и улыбками. Я намеренно взбираюсь на башню пешком, чего не делал уже давно. Сегодня мне, как никогда, хочется продлить в себе человеческое: эйфорию, умиротворенность, жар, усталость. На моей коже — тот особый запах любви, который оживляет ночные сцены, от которых вновь закипает кровь.

Но на панораме уже клубятся далекие тучи и бьют крылом нетерпеливые ветра. Я оборачиваюсь и улетаю, счастливый и вдохновленный, уверенный, что сегодня справлюсь со всем, шутя. И предвкушаю, как вернусь, а на пороге дома будет ждать меня моя красавица жена. Не невеста теперь — жена! Отныне обе стороны Смотрителя обрели равновесие: в сердце моем — любовь, в силе моей, как и прежде, поток.

Сегодня я забираюсь далековато, на границу срединных земель и черных скал, где начинается царство Игниса. Здесь мне нравится меньше всего. Владения Терры и Акве — живописны и приятны, даже если проносишься над ними вихрем. У Игниса — самая тяжелая, самая противоречивая стихия. В черных скалах, под толщей камней, бурлит вечная магма, готовая в любой момент прорваться. Здесь фонтанами взрывают землю горячие гейзеры, извергаются вулканы, на сотни миль вокруг наполняя воздух едким густым дымом и заливая землю кипящей лавой.

Здесь почти не живут люди, лишь в редких горных селениях ютятся те, кому по сердцу подземный мир. Кто готов опускаться в шахты, вгрызаться в породу, добывая золото и драгоценные камни. Щедрые подношения Игниса с лихвой восполняют трудности жизни здесь, но равновесие удерживать сложно. В царстве Игниса, как нигде больше, взаимодействие изначальных стихий переменчиво и нестабильно.

Вот и сейчас, от многочисленных выбросов повисает над скалами туча, полная ядовитых испарений. Мне нужно осторожно проредить ее, отогнать и развеять там, где она не причинит вреда людям. Я призываю местный ветер, и, кружась, то сливаясь, то расходясь, мы, как пастухи, погоняем медлительное облачное стадо. Вулкан, подрагивая крутыми боками, затихает — Игнис почуял мое присутствие и, благодарный, смиряет подвластную ему стихию. Так, вновь и вновь, мы подтверждаем свою верность равновесию и свою власть.

Обычно после очередной победы я оборачиваюсь человеком и подолгу сижу, впитывая волнение изменившегося мира. Но оставаться дальше в царстве огня и дыма, жара и треска, у меня нет ни малейшего желания. Да и вообще не хочется задерживаться, когда на острове меня ждет возлюбленная. Поэтому, облетев прощальный круг, я отпускаю своего подручного, трогая его крылом в знак признательности, и возвращаюсь.

После наполненного смрадом и жаром мира, полет к острову над нежной бирюзой океанской глади становится праздником. Вот только на острове неладно, я чувствую это раньше, чем вижу, как яростно, словно сорвавшийся с цепи пес, волны набрасываются на берег, вскипают горой, откатываются и накидываются вновь. Акве пошла в наступление? Я что-то пропустил? И тут же, я не могу не уловить тревожное мерцание знакомой ауры. Нира! Волны встают, как гребень подводного дракона и со стремительной скоростью, даже мне не догнать, уносятся в глубину. И мерцание тускнеет и гаснет, а я замираю, подавленный мощью взбесившейся чужой стихии.

Я даже не пойму, куда мне следовать — море успокаивается, скрывая пенный след. Досадуя об ошибке, я перевоплощаюсь и спешу к дому, успокаивая себя, но дом пуст, лишь жалобно моргает совенок в своем углу. Нира бродит по острову, продолжаю успокаивать себя я, но не чувствую этого. Мой остров пуст. Стихия не может причинить вред человеку, не могла же она, в самом деле, утонуть! И тут вспоминаю слова Бриза — если только сам человек не захочет гибели…Но не могла же Нира утопиться? Я оставлял ее счастливой, влюбленной, полной жизни. Что могло произойти за один день?