Шрифт:
Была легкая тревога, потому что произошел сбой с посланием, и я долго ворочался, пытаясь избавиться от сковывающего страха, что ничего у соклановцев не получится, и я останусь тут запертым навечно.
Отчего-то ж были помехи. Послание не передалось полностью. «4 мин.» — скорее всего, столько осталось времени до активации ловушки. Это, с учетом их промедления, мои сутки… Или двое суток?
Казалось бы, я пережил шестьдесят с чем-то витков, остался один… или два. И вот если два, то один лишний виток казался критичным. Это как когда едешь домой сутки в автобусе, все внутренности вытрясло, мышцы окаменели, остается двадцать километров, ты думаешь, ну все, еще немного потерпеть, и тебя примет мягкая удобная кровать с теплой женой под боком, а дорога все не заканчивается, и не заканчивается, и не заканчивается…
Ну сколько можно? Обидно снова работать вхолостую. Актер без зарплаты, блин.
Витька я отработал с двойной проверкой: перечитал переписку с самого начала, сверил каждую строку — «квест на днюху», дробовик, холодняк, Свету научить стрелять, два сообщения вместо одного — и отправил. «Это гениально» с потерянной запятой пришло раньше, чем остыл кофе. Первая галочка заняла свой квадратик.
Дальше — знакомый сценарий, я проходил этот квест в шестьдесят какой-то раз не как интересную игру, так ходят по съемной квартире перед сдачей ключей: вот стены, вот мебель, все цело, претензий нет. Идти во все тяжкие, в блуд и блядство, как отчего-то захотелось перед кораблем рапторианцев, передумал.
У бассейна два десятка одухотворенных обнимались и целовались по программе «Возвышения», и Карина присосалась к Еремею секунда в секунду. Ссору в баре я отыграл по нотам, вплоть до «рыло начищу», и Карина, оскорбленно выпрямившись, ушла в воду — туда, где ценят. Я смотрел ей вслед без злости. Прощаться с этой Кариной было незачем: настоящая спала у меня на пальце и, в отличие от этой, когда я ее освобожу, устроит мне жуткую истерику.
Маша прошла мимо бортика с полотенцем через плечо и скользнула по мне взглядом, как по фикусу в кадке. Месяц назад меня это цепляло. Сегодня я был благодарен ей за этот взгляд: у той Маши, что спит в кольце, наверняка много ко мне претензий, а с этой мы друг другу ничего не должны.
Еремею я на прощание пожал руку. Гуру на секунду сбился с лекции про мудрость матушки-воды, оглядел меня с сомнением, но руку принял: чужой муж дозрел, значит, паства растет, а вместе с нею обильным делается денежный поток.
Очень хотелось врезать ему, но это было не по канону, потому я сказал:
— Спасибо за все.
Если бы не он и не его «Возвышение», я не полетел бы на этот остров, не встретил бы Жатву в 23:29 у себя в номере и не стал бы тем, кем стал.
Невольно вспоминалась притча про воробышка и лепешку. Мороз, лежит воробышек, замерзает. Мимо проходила корова, уронила на него лепешку. Он отогрелся, высунул голову, расчирикался. Мимо проходил кот, услышал чириканье — цап воробышка и сожрал. Отсюда следует три вывода. Первый: не каждый, кто тебя в дерьмо окунул, твой враг. Второй: не каждый, кто тебя из дерьма достал, твой друг. Третий: раз уж попал в дерьмо, сиди и не чирикай.
Звонок застал меня, как и положено, на втором нетронутом шоте. Света, погода на Филиппинах, «Ванька рядом?» — и весь экран заняла довольная физиономия сына. Два гола. И больше никто.
— Ты у меня большой молодец, — сказал я. — Горжусь. Слушай, сын… Береги маму, ладно? Ты за старшего. Это ненадолго.
— А ты скоро приедешь?
— Скоро, — сказал я, и, надеюсь, не соврал. — Теперь уже совсем скоро.
Связь оборвалась на Ванькином «ура», и я счел это добрым знаком.
В лобби девчонка с ресепшена, вечно путавшая мой номер, пожелала мне доброго вечера и назвала мистером Рокотоффым из четыреста восьмого. Все витки я ее поправлял. Сегодня не стал: пусть хоть где-то в этом дне я останусь постояльцем четыреста восьмого, у которого все еще впереди.
Перед возвращением в номер я постоял минуту на крошечной набережной пляжа, глядя на вечерний отель и линию огней прибрежных вилл. Острову оставалось три часа. Интересно, если бы люди знали, что их ждет, как они распорядились бы временем?
Я развернулся и пошел собираться.
«Нагибатор» я с вечера убрал в шкаф, к запасным подушкам: в прохождении квеста «первое утро» биты не значилось. Стул у письменного стола развернул так, как он стоял в то утро, хотя за точность держаться было необязательно. Халат повесил на спинку кровати, под руку.
Запой номер два шел легче первого: страх испарился вместе с новизной, осталась технология. Тот же мерзкий ром с одноглазым пиратом, тот же стакан. По канону мне следовало обильно эмоционировать из-за Карины и бодать стены, теперь же можно только порадоваться, что у нее есть шанс выжить. Да и по фиг было, если честно. Она для меня как вредный родственник, которого я просто не мог оставить умирать.
Первый стакан я выпил без тоста за всех, кто лишится души. Вторым помянул безымянную горничную — женщину, которой завтра предстояло открыть мне дверь домой. Прости, подруга. Из всех, кому я на этом острове не смог помочь, тебе единственной еще и должен.
Где-то после четвертой сотни граммов комната принялась плавно вращаться вокруг рыжей Австралии. Я лег, не выключая свет, и напоследок решил свериться со списком, все ли я успел. Витек отработан, пятеро — со мной в кольце. Все галочки стояли, пустых квадратиков не осталось.
Отруб пришел так, как ему и полагалось. Вовремя.
Утро шестнадцатого началось с того, что за стеной никто не пел. Я открыл глаза, и похмелье навалилось, как в первый раз: башка болит, мутит, двигаться неохота.