Шрифт:
Утро прошло по накатанной: реплика Карине, два сообщения Витьку, такси. В «Кали» — знакомство, пиво, «батя, ты там не загуляй», день рождения. Одно и то же который день подряд, казалось, слова уже стерлись от частого употребления, но я следил, чтобы произносить их так же, как вчера: любой виток мог оказаться тем самым, который засчитают. Ну или просто последним, так что вечером я увел Болотова к бассейну — дело важное к нему есть.
Мы прошли мимо курящего мужика, Семен Семеныч тоскливо на него посмотрел, и это дало ему тему разговора минут на десять: как он бросал, как срывался и как в итоге победил, потому что сын-зожник сказал: «Фу, батя, от тебя пепельницей пахнет».
Я слушал, поддакивал и держал его палец на камне, как и в прошлый раз, рассказав о Самарской примете. Да, дурацкая придумка, но, если сработала, почему бы не пользоваться?
В 23:26 за колоннадой зазвенело и глухо стукнуло. Болотов повел ухом, будто почуявший дичь сторожевой пес.
— Гуляют, — сказал я. — Днюха же. Загадываю, Семен Семеныч, не отпускай.
Перстень ожил и обжег фалангу. Строка значков вспыхнула, и сквозь нее, впервые за все витки, пробилось адресное, живое:
— … Ден… слыш… мы теб…
Меня бросило в жар. Они меня слышат! Не «держись», не обычные слова в пустоту, нет! Они отвечают! Я вцепился слухом в обрывки, дожимая и достраивая слова, а на эти полсекунды забыл, что у меня в руках чужой палец и секундное окно скоро закроется.
За колоннадой закричала женщина. Болотов развернулся всем корпусом — палец ушел с камня раньше, чем я успел вдавить.
— Там же это… — начал он, и мир потек цветными пятнами, унося его недосказанное «помочь надо» туда же, куда и все остальное.
Твою налево! Какая сложная оказалась цель!
Но ничего, у меня есть много попыток.
В черноте я провел разбор полетов. Окно живет секунды, и потратить их можно либо на руки, либо на уши. Совместить не выходит: я не Юлий Цезарь, да и Цезарю не приходилось спасать центнер сибирской доброты, который разворачивается на любой крик и несется причинять добро.
Значит, так. Сегодня — руки. Слушать своих буду завтра, когда Болотов уже окажется внутри перстня, и торопиться станет некуда.
Седьмой виток я вел, как хирург — плановую операцию: без особых эмоций, просто выполняя последовательность нужных действий.
Утро отыграл как по нотам, ни разу не сбившись. Днем в «Кали» я не стал ждать вечера и провел с Болотовым репетицию, как когда-то с Машей.
— Фокус покажу, — сказал я ему за стойкой, показывая кольцо. — На спор. Ставлю ящик пива, что в 23:26 не сможешь простоять минуту, не отдернув палец от этого камня. Что бы ни происходило вокруг.
— Это что за фокусы такие? — прищурился Болотов. — В девяностые меня наперсточники на вокзале уже учили жизни, а ты что задумал, Дениска?
Он ухватился за перстень так, словно хотел его с меня стянуть. Пошевелил бровями, напрягся, ожидая, что его долбанет током, обожжет, но ничего подобного в течение минуты не произошло, он отпустил меня, но так и не расслабился, спросил:
— В чем подвох?
— Во времени. Подвох в том, что вокруг будет шумно. Твое дело — палец. Минута. Ящик пива.
— А если простою? — неуверенно спросил Семен Семенович.
— Ящик твой. Потом повторим, и второй ящик сыну отвезешь, безалкогольного.
— Безалкогольное — это не пиво, а недоразумение, — заявил Болотов и хмыкнул: — Ну ладно, давай попробуем.
— Главное — выстоять в определенное время, — выставил я свое условие.
Болотов положил палец на камень и еще одну минуту отстоял, хотя я нарочно ронял пепельницу и вскрикивал ему в ухо.
— Странный ты мужик, — пожал плечами он.
Я заказал нам по кружке пива. Пока пили, он рассказал мне про сына — сам, без моих подводок. Что тот работает на стройке прорабом и понимает в бетоне больше, чем его начальство. Что в шестнадцать разбил отцовскую «Ниву» и две недели сам зарабатывал на ремонт, разгружая фуры. Что утром перед вылетом бати в отпуск каждый раз звонит первым и говорит одно и то же.
— Батя, ты там не загуляй, — пробасил Болотов, и по нему было видно: главное в жизни у него получилось. — А я ему: не загуляю. Слово держу.