— Даты? — уточняю я, не без раздражения принимая тот факт, что, похоже, Инга обсуждала меня со своим бывшим.

— Твоя дочь родилась третьего мая три года назад?

Киваю. Гуськов разминает затекшую шею.

— В тот же день у Инги случился выкидыш. Нормальный человек не увидел бы в этом ничего, кроме совпадения. Инга же поверила в то, чего быть не может.

— Бред, — недоверчиво трясу головой. — Она умная, здравомыслящая женщина.

— Да я и не спорю. Только в первую очередь она мать, потерявшая ребенка. Тут, знаешь ли, во что угодно поверишь, чтобы его воскресить.

— Херня это все, — уверенно говорю я, собираясь уйти. — Не знаю, на кой черт тебе понадобилось придумывать весь этот бред.

— У меня нет причин тебя обманывать. Как и нет причин доказывать свою правоту. Не хочешь — не верь. Но как по мне — Инга в беде. И лучше бы тебе к ней присмотреться.

Гуськов отталкивается от колонны и уходит. И именно это, а не что-то другое, заставляет меня задуматься. В конце концов, если бы этот мудак хотел расстроить наши отношения, он бы мог быть и понастойчивее. Тогда выходит, этот товарищ не преследовал такой цели. Тем непонятнее, что им двигало. Ну, не мужская же солидарность? Возможно, он действительно хотел помочь Инге принять реальность? И для этого столкнул нас лбами.

Принять. Реальность.

— Андрей, езжай помедленнее. Или высади меня! — сипит Инга, вдавив пальцы в обивку кресла.

— Нормально едем.

— Ты превышаешь и проехал нужный поворот!

— Не проехал.

Инга явно хочет со мной поспорить. Но потом до нее доходит.

— Мы не домой едем, да?

— Мы едем к тебе, — сглотнув, касаюсь пальцами лба.

— Бред! — взрывается она. — Ты что, хочешь все разрушить из-за… чего?! Я не понимаю!

— Кажется, ты не хотела выяснять отношения в машине, — сипло напоминаю я.

— А теперь хочу! — она едва не плачет. — Послушай, я не знаю, почему ты готов поверить в худшее…

— Серьезно?! — рявкаю.

Черт. Как же чудовищно трудно удерживать себя в руках! Хочется остановиться. Врезать по тормозам. Выйти из машины и проораться так, чтобы легкие схлопнулись, хоть так избавляясь от раскаленного воздуха, выжигающего меня изнутри.

— Но это же все неправда! — всхлипывает Инга.

— В которой части?

Она открывает рот. И снова не отвечает сразу. Да твою ж мать!

— У меня действительно был выкидыш.

— В тот день, когда родилась Катя?

Инга застывает. Все. Последняя надежда с тихим хрустом ломается где-то под ребрами.

— Да, — шепчет она. — Но это ничего не значит! — повторяет попугаем одно и то же.

Киваю. Старательно смотрю на дорогу, хотя перед глазами расплываются, к чертям, габариты мчащихся впереди машин и разметка. Все превращается в одно бесформенное размытое месиво.

— А потом Катя назвала тебя мамой, и все смешалось.

Инга резко поворачивается ко мне.

— Нет! Говорю же — все абсолютно не так. Я совру, если скажу, что это меня не зацепило. Поставь себя на мое место. Таких совпадений не бывает!

— Бывают. И мы тому доказательство. Ты же понимаешь, да, что Катя не имеет к тебе никакого отношения?!

Глаза Инги стремительно наполняются слезами. Да ну нет! Ну, не может она в это верить! Это же форменное безумие.

— Ты действительно так считаешь?

— О, да господи! Ну конечно… Я совершенно точно знаю, что Катю родила Эля. Я был на родах.

Не верю, что мне приходится это доказывать! Она точно не в себе, да? В голове проносятся все те моменты, когда Инга оставалась с Катей наедине. И неизбежно… те моменты, в которых были только она и я. Такие, сука, счастливые моменты.

— Я не об этом! Боже, я что, похожа на сумасшедшую?! Конечно, я знаю, что биологически Катя мне никто. Я про другое… Не знаю, как объяснить. Это на уровне чувств, каких-то… — громко сглатывает, — порывов души, если хочешь… Ты спросил, считаю ли я Катю своей дочкой? Да. Но не потому, что верю, будто моя девочка выжила после выкидыша. Конечно, нет!

— Тогда что? Ты веришь в гребаное переселение душ?!

— Я не знаю, во что мне верить! Я просто так чувствую, и все! Неужели обязательно нужно раскладывать это все по полочкам?

Инга взахлеб ревет. Заикается. Глотает слова и окончания. Мне безумно… безумно жаль. Ее. Себя. Но больше всего Катю.

— Почему ты молчишь?

— Я без понятия, как это комментировать, — трясу головой и, наконец, паркуюсь в тесном пространстве у ее дома, едва втиснувшись между двумя внедорожниками. От напряжения немного трясутся руки. Езда в таком состоянии — сущее безумие. Зря я вообще сел за руль.