Шрифт:
Джеремайя тоже получил несколько крепких ударов, но не сутулился и не разваливался в кресле. Как и Ханна, он, похоже, верил: чем прямее спина, тем ближе к раю.
— Ты справился лучше, чем мы думали, — в его голосе прозвучало неохотное уважение, когда он запрокинул банку и сделал глоток.
— Я проиграл, — напомнил я.
— Да. Но мы думали, что ты сдашься.
Я хмыкнул. Сдаться при Ханне, под ее взглядом? Даже не вариант. Ей было плевать на подобную ерунду, а мне — нет. И не важно, что я нутром знал: против элитного спецназа у меня нет ни единого шанса. Я бы все равно дрался до конца.
— Ну, — сказал Джеремайя, будто между делом.
— Ну, — осторожно откликнулся я.
— Что у вас с моей сестрой?
Брови у меня поползли вверх.
— Это не твое дело.
— Еще как мое, — тон у него оставался приятным, несмотря на слова. Он напоминал гремучую змею: дружелюбное предупреждение и хвост слегка дрожит перед броском.
Последнее, чего мне хотелось, сцепляться со старшим братом Ханны. Но этому человеку отчаянно не хватало границ, и я собирался их обозначить.
Я подался вперед.
— Ты отслеживаешь ее телефон. Она это позволяет, так что не мне это запрещать. Но отношения между ней и мной — дело только наше. Она твоя сестра, и с учетом ее прошлого я признаю за тобой право интересоваться ее здоровьем и благополучием. Но эти вопросы ты должен задавать Ханне, а не мне. Я не говорю за нее.
Он склонил голову, разглядывая меня.
— Перейдешь черту, которая мне не нравится, и это станет моим делом.
— Если я когда-нибудь перейду черту, которая не нравится Ханне, она сама решит, делать ли это твоим делом, — поправил я.
Он хотел поспорить. Я видел раздражение по дернувшейся челюсти. Но потом он покачал головой.
— Ладно. С этим я могу жить.
— Отлично. — Я говорил искренне. Ханна боготворила старшего брата, и пытаться встать между ними — заведомо проигрышно.
Он изучал меня, постукивая пальцем по банке.
— Холли считает, что ты ей на пользу. Ты ей нравишься.
Я поерзал, поморщившись, когда синяк на бедре уперся в твердое дерево кресла. Добрую половину ударов там мне обеспечила именно Холли.
— С чего ты так решил?
Он спрятал лицо за банкой, но я все равно уловил мимолетную усмешку.
— Ты же жив, верно?
Пожалуй, он был прав. Кровавый мяч — идеальный способ устроить смерть под видом несчастного случая, и я ни секунды не сомневался, что Холли с этим справилась бы.
— Значит, Ханна рассказала тебе про Неваду? — медленно спросил Джеремайя, будто прощупывал почву, прежде чем открыть карты. — Про нашу семью и ее… мужа?
Мужа. Челюсть у меня сжалась так, что зубы щелкнули.
— Ты про того пожилого ублюдка, который решил, что женится на ребенке?
Джеремайя фыркнул.
— Ага. Значит, рассказала.
Она выдала основные моменты, но многое осталось за кадром. Не потому, что она что-то от меня скрывала. По нашим разговорам я понял: она просто ненавидела это обсуждать. И это справедливо. Я не собирался заставлять ее снова проживать это ради моего любопытства.
Только дело было не в одном любопытстве. Я, черт возьми, о ней заботился. Я хотел понять. Она попросила меня о помощи, и чем больше фактов у меня будет, тем лучше я смогу помочь. А сейчас фактов не хватало.
И вопросов у меня было слишком много.
— Она рассказала, — сказал я. — Но я все равно не понимаю. Как им это сошло с рук? Четырнадцать лет. То, что они с ней сделали, было чертовски незаконно.
Джеремайя посмотрел на горы и резко выдохнул.
— Да, незаконно. Но она об этом не знала. Она не знала, что в часе езды есть город с полицией, учителями, социальными работниками, которые могли бы помочь. Мы родились и выросли полностью вне системы. Ни свидетельств о рождении, ни номеров социального страхования — ничего. Чтобы власти вмешались, кто-то должен заявить. Слухи были, конечно. Но по слухам в дом не врываются и детей невест не проверяют.
Я недоверчиво покачал головой.
— И ваши родители это, блять, допустили? Просто позволили какому-то старому козлу забрать их маленькую девочку себе в жены?
— Он был старшим в общине, занимал высокий ранг, — Джеремайя медленно и методично водил средним пальцем по ободку банки. — Он был хищником в той общине, где хищникам дают процветать. Воспитание детей считалось обязанностью старших детей и младших по статусу жен. Взрослые и дети редко общались, но он был связан с ее семьей, поэтому всегда был рядом. Ханне было, наверное, лет восемь или девять, когда она начала присматривать за его детьми, вдобавок к своим младшим братьям и сестрам. Его положение… его связь с ее семьей… Они это допустили. Я это допустил. — Он повел плечами, словно до сих пор нес этот груз. Эту вину.