Шрифт:
К закату бой выдохся сам, как выдыхается драка, в которой обе стороны устали замахиваться.
Огарёв запросил связь сам, когда кончил выбирать, и прожектор «Смелого» дал коротко, по форме, без единого слова сверх положенного.
«Двое убитых. Рабочая палуба разбита. Из троих поднятых — один».
Я принял этот доклад стоя и велел отстучать одно слово: принято. Ни про два отказа, ни про разрешение, пришедшее к нему получасом позже второго, Огарёв не передал ничего.
Имён прожектором не передают. До утра у меня было число: двое.
Счёт дня разобрали по докладам, пока садилось солнце; копия флагманской сводки была писана на колене, и почерк прыгал. У нас: «Ослябя» — со всеми, кто не был поднят; побитые трубы и верхи «Александра» и «Цесаревича», пожар на «Сисое», сбитая стеньга у «Наварина», раненых по линии — за две сотни. У них: концевой броненосный крейсер вышел из линии ещё днём и на закате дымил у горизонта отдельно, с сильным креном; на «Микасе» после четырёх била только одна носовая башня; их третий в колонне горел дважды. Ни одного их корабля мы не потопили — и всё же вечером их линия отвернула первой.
Линия перевязывала раны на ходу. С «Петропавловска» шли деловые подъёмы: ночной ордер, огней не показывать, госпитальным — приём раненых с рассветом. О «Петропавловске» справлялись за день, наверное, все и по многу раз — и всякий раз сигнальщики отвечали одно: флагман цел, флаг командующего на месте.
Дивизион готовился к своей ночи посреди чужого горя. Тетрадь легла на штурманский стол, раскрытая на секторах; смены получили свои дуги. Огарёв, оставшийся без «Смелого», перенёс свой вымпел на «Расторопный» и принял западную; повреждённые чужие корабли получили свои номера в очереди. Одинцов с прожекторной командой повторял условные проблески, Сизов снаряжал запасные зарядные отделения, уже сухой, уже прежний. Спасённые ослябцы, кто мог сидеть, смотрели на эти приготовления с палубы — молча, тяжело и одобрительно: у них были свои счёты к тому, что ждало нас в темноте. Спасённых ослябцев мы сдавали на «Камчатку» уже в сумерках, с рук на руки, по счёту; старший офицер, уходя последним, задержался у трапа и сказал мне:
— Отдайте им за нас, командир. Не за флаг даже. За то, что он не спустился.
Стемнело в девятом часу. Дивизион принял уголь с бортов и добил торпедные запасы до полного. На каждом вымпеле проверили прожекторные заслонки. Свели счёт исправного: одиннадцать вымпелов из двенадцати. «Смелый» с разбитой рабочей палубой и двумя брезентами на юте оставался при «Камчатке».
Перед самым выходом я спустился на четверть часа к себе — снять дневное. На столе лежала тетрадь, и под её обложкой — записка, которой я не имел права перечитывать сейчас и всё-таки перечитал. «Не отвечайте, только вернитесь». Я убрал её глубже, под таблицы, и поднялся наверх пустым и точным.
В четверть десятого сигнальный прожектор «Петропавловска» простучал короткое, адресованное одному дивизиону. Одинцов принял, записал, поднёс к лампе и прочёл вслух:
— «Дивизиону. Ваш час. Работайте».
Ночь на весте была черна, как вода над «Ослябей». Мы пошли в неё всеми одиннадцатью.
Глава 19
Тихий веер
Темноты нам было отпущено два часа.
Луна, три дня как полная, всходила теперь к десяти, и всё, что можно сделать тихо, следовало сделать до её восхода. Это было первое, что я сказал командирам смен ещё у «Камчатки».
Одиннадцать вымпелов шли на вест тремя группами, каждая — в своём секторе. Секторы были нарезаны ещё вчера, на штурманском столе: три ломтя ночного моря, разделённые так, чтобы ни одна наша торпеда не могла найти нашего же борта.
Вторая половина науки шла с оста, от линии: крейсера Энквиста, растянутые дозорной цепью, вели чужие силуэты с самого заката и давали нам целеуказание — короткими проблесками на затемнённых фонарях, в сторону моря, шифром из шести знаков: пеленг и дистанция до подранка, больше ничего. Сами они в атаку не шли. Одинцов принимал проблески с крыла мостика и клал на карту точки; точки складывались в дорожку, и дорожка вела к тому самому концевому крейсеру, что вышел днём из чужой линии с креном.
Хода мы держали двенадцать узлов. Держать пар на марке при малых оборотах труднее, чем на полном, и кочегары работали этой ночью ювелирно, на слух, как настройщики. На двенадцати узлах форштевень не поднимает белой кости, труба не искрит, и корпус сливается с водой раньше, чем чужой сигнальщик успевает поверить своим глазам. «Тихий веер» — записал я когда-то в тетрадь: веер курсов, раскрытый на малом ходу, где каждая спица подходит к цели со своей стороны.
Сизов принимал торпеды, как принимают лошадей перед дальней дорогой, — ладонью по каждому зарядному отделению, с прислушиванием. Утренний осколок, свой «задаток», он переложил из бушлата в нагрудный карман — ближе.
За час до выхода «Бравый» подвалил к нашему борту, и его командир поднялся ко мне с рапортом в руке. Рапорт был написан начисто, на одну страницу.
— Вал, вашвысокоблагородие. Подшипники с зимы не меняны.
Я взял бумагу. В ней стояло всё: сколько отходили с апреля, что мерили в мае, что мерили вчера. Цифры шли ровным столбцом и в конце столбца загибались вверх.
— Греется?
— Греется. На двенадцати держит.
— А на полном?
— На полном не поручусь, вашвысокоблагородие.