Шрифт:
Команду «Бравого» пересчитали на рассвете дважды, считая раненых. Счёт не изменился.
Их развели по трём кораблям. На «Сторожевом» один из них встал ко второй подаче — на место нашего, которого ночью унесли вниз. Места ему не давали, он занял его сам: пришёл, встал и стоял. Комендор посмотрел на него, потом на меня, и промолчал. Бравец был на полголовы выше нашего и мокрый по пояс. Он не знал на «Сторожевом» ни одного человека и ни одной горловины. Работу он знал.
Его командир сидел на юте среди своих, с чужим бушлатом на плечах, и на предложение спуститься вниз ответил, что вниз он уже находился. Ему принесли чаю туда.
Я подошёл к нему, когда рассвело, — и, поднимаясь на ют, я нёс с собой надежду, что он скажет мне про май и про док. Он встал навстречу, придерживая бушлат.
— Машина, вашвысокоблагородие, — сказал он. — Подшипники. А людей вы мне сняли всех, какие были живы.
Кружку он держал двумя руками, как держат на морозе, хотя утро было тёплое, — и так и не отпил, пока я не ушёл.
Одинцов свёл ночь в четыре строки донесения, и я подписал их, не правя. Первые три были про торпеды и координаты. Четвёртая — «потери: миноносец „Бравый“, четверо; тяжелораненых — один» — была самой короткой. Пятую — про две атаки соединением, все торпеды по чужим — Одинцов предлагал; я вычеркнул: хвастовство. Год назад за такую ночь я отдал бы всё, что имел; теперь она была просто исполненной страницей тетради, и цена её лежала внизу, у фельдшера, и на дне, вместе с «Бравым».
С рассветом подошло госпитальное судно — белый борт, красная полоса, всё по конвенции, которую эта война пока держала. Раненых сдавали по спискам; Гаврилова выносили в парусиновой люльке, и он, увидев меня у трапа, шевельнул рукой — не то честь отдал, не то попрощался. Я взял его за здоровое плечо и сказал, что штурвал остаётся за ним, пусть догоняет. Он ответил одними губами; я разобрал «зайдёт на зюйд» — и отошёл, пока лицо у меня ещё держалось.
С восходом пришли крейсера-разведчики, а с ними — картина утра. Того собирал своих на зюйд-весте: линия из шести вымпелов вместо одиннадцати вчерашних, повреждённые в середине, крейсера кольцом, — и весь этот строй тянул на зюйд, к дому, со скоростью самого битого из своих. Между ним и Японией лежало четыреста миль моря. Между ним и нами — двадцать.
«Петропавловск» поднял дивизиону два подъёма. Первый был короткий: «Благодарю за ночь» — и у меня хватило выдержки прочесть его ровно, вслух, для мостика. Второй был длиннее, и его я прочёл про себя, дважды:
«Командиру дивизиона прибыть на флагман к восьми. Решается вопрос преследования».
Добить — или дать уйти. Шесть вымпелов Того ещё оставались флотом: загнанным, битым, но флотом — пять сотен миль отчаяния между ним и Сасебо могли стоить нам дороже вчерашнего дня. А выпустить его значило воевать с ним ещё год — чинить, ждать, снова считать чужие трубы на горизонте. Я посмотрел на зюйд-вест, где на сером горизонте расползался чужой дым, потом вниз, на палубу, где спала вповалку моя ночная смена, не услышавшая ни подъёмов, ни зыби. Ответ у меня был. Мне только очень не хотелось, чтобы он совпал с тем, который уже лежал, я знал, на штабном столе «Петропавловска».
Катер спустили в половине восьмого. Сходя в него, я оглянулся на «Сторожевой»: боцман у штурвала держал на зыби под скулу — как было велено.
Глава 20
Он остался стоять
В штабной рубке «Петропавловска» было тесно и накурено со вчерашнего. Карта Корейского пролива лежала под лампой, и поперёк неё к зюйду тянулся карандашный след вчерашнего дня — чужой курс и наш, местами в одну линию.
Совет был короткий, и спор в нём был один — не тот, который я вёз. Шесть вымпелов Того тянули на зюйд восьмиузловым ходом — большего не давал самый битый; до ближайшей их базы — до Мозампо — им оставалось двое суток ходу, угля — в обрез. Вопрос «добить или дать уйти» на штабном столе не лежал. Лежал другой — способ.
— Полным ходом, всей линией, — сказал Рожественский, не поднимая глаз от карты. — Охватить концевых, растянуть колонну и разобрать её по частям. К темноте будет закрыто. — И посчитал вслух: мили, узлы, часы до захода. У него сходилось. У него всегда сходилось.
Макаров дал ему досчитать.
— Всё так, — сказал он. — А гнать не будем. Загнанный дерётся дешевле, чем стоит. Мы его не догоняем — мы его встречаем. Крейсерам — вперёд, резать голову. Линии — прижимать с оста. К полудню он будет выбирать между боем и углём, и что бы он ни выбрал, выбирать будет уже из нашего.
Рожественский отошёл от стола на полшага, заложил руки за спину и остался стоять так, глядя в карту поверх чужого курса.
Я стоял у переборки, третьим от двери, и молчал. Ответ я вёз с собой ещё с катера: добить. Он сходился со столом слово в слово. Не сходилось то, что лежало под ответом. Добить — значит гнать. Гнать — значит не кончить засветло. Не кончить засветло — значит ночь; а ночь — это дивизион, одна полная атака и я на мостике. Всю дорогу я берёг это рассуждение от штабного стола, боясь совпасть. Стол его не опроверг. Стол его не заметил.
Я доложил ночь — четыре строки, как в донесении, и добавил пятую, устно: дивизион боеспособен, торпед — на одну полную атаку, люди спят на ходу, но к ночи будут люди. Меня выслушали стоя. Макаров, дослушав, спросил не про торпеды — про Гаврилова: как фамилия рулевого и на какое судно сдан. Записал сам, в книжку. Потом Рожественский спросил про торпеды и записал ответ себе на манжету.
— Ночь, если понадобится, будет ваша, — сказал Макаров. — Но я рассчитываю кончить засветло. Худшее, что мы можем подарить этому человеку, — ещё одна ночь: ночью он умеет надеяться. Днём — уже нет.