Шрифт:
Он вёл ладонью по карте — по жёлтой суше, где стояли, вцепившись друг в друга, полумиллионные армии, — и моряки вокруг стола смотрели на эту ладонь не отрываясь. Подполковник рассказал, между прочим, что под Сыпингаем солдаты по обе стороны фронта косят один и тот же луг — по очереди, не стреляя: сено нужно всем. Никто за столом не улыбнулся.
Спрашивали его жадно. Флаг-капитан — о снарядном голоде: правда ли, что батареи считают выстрелы поштучно.
— Считают, — сказал подполковник. — И до Мукдена считали. Теперь подвезли, стало легче. Только по той же колее, по которой идут снаряды, увозят раненых, и разъехаться им негде.
Спросили про сырые пополнения: много ли толку от людей, которых учат в эшелоне.
— Стреляют плохо, — сказал он. — Патронов на выучку не дают, дают на дело. Зато роют с первой ночи, без всякой науки: ложится и роет.
Спросили — уже не по делу, — чем дышит солдат на четырнадцатом месяце.
Подполковник подумал дольше, чем над снарядами.
— Чаем, — сказал он. — Письмом. Тем, что сосед жив. Больше ничем. Газеты к нам приходят такие же старые, как к вам.
Спросил и я.
— До осени вам не сдвинуться, — сказал я. — Одна колея, и та кормит весь фронт; пока накопите на большой шаг, накопит и он.
Подполковник ответил не сразу. Он снял ладонь с карты и оставил её на весу.
— Не сдвинемся, — согласился он. — Всё так и есть.
Я попробовал сравнять счёт.
— У нас тоже платят, — сказал я. — И мы хороним. Только не в землю, а в воду. Оттуда не поднимешь.
Подполковник не стал спорить.
— Виноват, — сказал он. — Я не в укор.
И повёл ладонь дальше по жёлтому — к своей колее, к своим резервам, тем же ровным голосом, что и до меня. Через минуту, объясняя что-то флаг-капитану, он сказал: «у вас тут, на воде, чисто». Ещё через сколько-то сказал это второй раз и сам не услышал.
Флаг-капитан на второй раз глянул на меня. Я разглядывал карту.
Макаров посмотрел на меня и не сказал ничего.
Потом подполковник спросил сам, единственный раз, и вопрос был не штабной: правда ли, что Того теперь обязан прийти. Ему ответил Рожественский — коротко, как отрезал: «Правда. Затем и собрались».
Ещё в середине доклада, между делом, Макаров подвинул через стол свёрток для Линевича — без церемоний: цейсовский бинокль из личных, «командующему от командующего, на счастье». Подполковник принял свёрток и до конца разговора держал его на коленях обеими руками.
— Передайте командующему, — сказал Макаров, — что флот своё слово скажет до осени. Полагаю — много раньше.
Подполковник уехал в тот же вечер, увозя маньчжурскую пыль обратно. Мне запомнилась его спина у трапа: он спускался в катер осторожно, по-сухопутному, не доверяя воде ни на вершок.
Почта пришла через Артур на другой день — первая большая почта с зимы: мешки писем, посылки, перевязанные бечёвкой пачки газет.
Мешки делили по кораблям при общем молчаливом нетерпении, какого не бывает и при делёже призовых; Лобов принёс мою долю торжественно, на вытянутых руках, и удалился с тактом старого камердинера.
От Веры было письмо на шести листах, и я читал его дважды: первый раз — залпом, второй — как лоцию, по строчке.
Госпиталь переезжал из землянок обратно в отстроенный корпус; в городе открылась гимназия, а на Морской крутят синематограф; на Пушкинской зацвели уцелевшие липы — те, что год простояли в санитарных повязках из рогожи, их так и звали «ранеными», — и под ними, писала Вера, гуляют так, будто никакой войны нет, — «и я, Андрей Николаевич, вдруг увидела, что не могу на них сердиться: пусть гуляют». Про раненых — скупо и точно, по-сестрински: столько-то, таких-то, «тяжёлых теперь везут с суши, морских почти нет — и по этому одному я знаю о ваших делах больше, чем пишут газеты». Отдельным абзацем, со всей серьёзностью, сообщалось, что в шестой палате поселился кот, наглый и рыжий, что выздоравливающие назвали его Тралом — «в честь вашего ведомства», — и что Трал этот успел стянуть у старшего врача полкотлеты, чем окончательно утвердился в штате. В конце, после подписи, стояла приписка мелко: «Кольцо ваше ношу на шнурке под платьем — на пальце нельзя, старшая сестра бранится. Пусть его. Шнурок надёжнее».
Письмо я сложил по её сгибам и до вечера носил в нагрудном кармане.
Я отвечал вечером, при лампе, и писал ей о дивизионе то, чего не написал бы в рапорте: про тетрадь с чайными кругами, про кока и сгущённое молоко, про то, как дьякон скучает по строю. Про Трала я просил передать, что ведомство гордится тёзкой и жалует ему довольствие: полкотлеты в сутки, сверх стянутого. Ещё написал — и долго думал, писать ли, — что дивизион мой на сегодня самое живое из всего, что я в жизни строил, и что людей в нём я знаю теперь по шагам на трапе.
Конверт ушёл с обратной почтой на артурском пароходике, вместе с сотнями таких же.
С газетами вышло сложнее.
Газет пришло больше, чем писем, — российских, месячной и двухмесячной давности, и расхватали их быстрее посылок.
Пачки были старые — январь, февраль, март: пока они плыли и ехали, новости в них скисли в историю. Листы были захватаны до ветхости ещё в дороге: почта шла через десятки рук, и каждая пара рук оставляла на этих серых страницах свой след — загнутый угол, махорочную труху, чей-то ноготь, жирно подчеркнувший строку. Но на баке их читали так, будто всё случилось вчера, — вслух, по складам, сгрудившись вокруг грамотного комендора: Петербург, девятое января, стачки, Путиловский. Комендор читал ровно, как читают святцы, и слушали его так же.