[Стойкость (обычный): Пассивный. Незначительно повышает сопротивляемость тела всем видам урона. Снижает риск смертельных повреждений.]

[Чутьё Разлома (необычный): Пассивный. Повышает восприимчивость носителя к эманациям Разломов и присутствию их порождений поблизости. Сила и точность чутья зависят от насыщенности эманаций. Действие навыка ограниченно распространяется на все объекты, контактирующие с эманациями Разлома]

[Выносливость (обычный): Пассивный. Незначительно повышает запас сил организма, снижает утомляемость, ускоряет восстановление после нагрузок.]

[Исток Разлома (необычный): Пассивный. Позволяет восполнять внутреннюю энергию носителя за счёт эманаций Разломов. Скорость и полнота восполнения зависят от насыщенности эманаций.]

[Поток Разлома (необычный): Активный. Позволяет направлять энергию эманаций Разлома в навыки, усиливая либо изменяя их.

[Переполнение (редкий): Активный. Позволяет направить в любой доступный навык объём энергии сверх его пропускной способности, кратно усиливая эффект. Степень усиления зависит от объёма вложенной энергии. Превышение пределов носителя ведёт к повреждениям тела и духа.]

Так…ну…в принципе, мне нравится. Даже очень нравится, чего уж там. Не уверен, что ради этого апа стоило ставить жопу на кон, но раз уж так получилось, то вознаграждение вполне приличное. Изменились только два навыка — по странному совпадению (совпадению ли?) именно те, через которые я прокачивал энергию Разлома. И добавился один — зато какой! Навык на стыке Истока и Переполнения, позволяющий — я это уже сейчас чувствовал — аккуратно и дозировано менять, например, степень усиления Удара…кстати, теперь ставшего необычной пассивкой, и от того как бы не вдвое полезнее. Можно было — что я и сделал не отходя от кассы — чуток подстегнуть выносливость, ускорив восстановление после живительных звездюлин, полученных при задержании. Или узнать больше о том, что творится в окрестностях при помощи так же выросшего в грейде Чутья. Если я правильно понял, теперь способного засекать не только тварей, но и людей, если те трутся достаточно близко от Разлома. Переполнение, все еще единственный редкий навык, остался без изменений — тревожной кнопкой на черный день, когда нужно сначала выжить, а потом уже думать о последствиях. Ну, например, как сейчас.

Допрос — это не про правду, это я ещё на Земле уяснил. Правда в этом процессе вообще никому не уперлась, она там третья (или четвертая) лишняя. Допрос — это театр, в котором у каждого своя роль, и главное — вовремя понять, какую роль написали тебе. Если следователю нужен злодей — бесполезно доказывать, что ты белый и пушистый, только разозлишь человека, у него ведь план горит. А вот если предписано сыграть кого-нибудь полезного — свидетеля, инструмент, пострадавшего, на худой конец ценного дурака, — тогда есть шансы. Иногда небольшие, но есть. Детали могут отличаться, но общий принцип, как показала практика, работал в любом из известных мне миров. А известно мне их, напомню, уже целых два, так что выборка репрезентативная.

За мной пришли утром, когда солнце едва оторвалось от дальних холмов. Двое незнакомых бойцов, молчаливых и выспавшихся хуже моего, срезали ремни с колеса — руки при этом оставили связанными, не дураки, — и повели через лагерь. Лагерь внимательно наблюдал за этим. Каждый, мимо кого меня вели, находил секунду оторваться и посмотреть. Популярность, она такая. Взгляды были разные. Ненависть — куда без нее. Страх — этого было больше, чем ненависти, и это, как ни странно, обнадеживало: боятся — значит, считают сильным. Любопытство — тоже было, в основном у молодых, и даже больше чем любопытство — у молодых девушек. Женщины постарше явно на типаж опасного парня не велись, дна из баб при моем приближении демонстративно сплюнула через левое плечо и сделала пальцами какой-то знак — надо полагать, оберег от зла. Я чуть не сделал ей такой же в ответ, еле удержался. Ну и руки были связаны.

Дознание устроили под большим навесом у коновязей — одним из немногих, что пережил взрыв. Состав комиссии наглядно демонстрировал, что осталось от здешнего руководства.

Осталось, прямо скажем, не густо.

В центре, за сколоченным на скорую руку столом, сидел офицер Дарген — я его знал в лицо, как знал уже весь лагерь: сухой, немолодой, с лицом из тех, что забываются через минуту, если бы не глаза. Глаза у него были странные — светлые, почти белые. Так то на тварь он походил больше меня. Повезло человеку — стоял, видать, достаточно далеко от места взрыва.

По правую руку от него громоздился на чурбаке Лысый — с ногой в лубке, вытянутой вперед, как пушка, с костылем поперек колен и с выражением лица, от которого молоко скисло бы в радиусе полета арбалетного болта. Как он сюда доковылял в таком состоянии, ведь уж на него то исцеление нашлось бы — значит досталось от души, история умалчивает. Но то, что доковылял — вполне в его духе.

Чуть в стороне стоял мастер Гервин, плешивый глава местного АУЕ… в смысле, Гильдии Авантюристов. Рядом с ним, привалившись к столбу, дремал… ну, изображал, что дремлет Нож. А вот по левую руку от Даргена, отдельно ото всех, стоял Кранин.

Один, без своей неизменной подручной, которая всегда, сколько я его видел, стояла у него за левым плечом тихой тенью… а

а теперь слиняла в неизвестном направлении. И это давало некоторую надежду, а еще вызывало очень большие и очень неудобные вопросы.

Сайх тоже был здесь — куда ж без непосредственного командира.

— Ант, — сказал Дарген. — Дозорный десятка Сайха. Из ополчения прошлого набора, у Бочарного.

— Так точно, господин.

— Развяжите ему руки.