– Где ты сожгла их? – повторил Дэвид. – Теперь можешь сказать.

– Она бы не поняла, – сказала Кэтрин. – Поэтому я попросила ее уйти.

– Знаю, – сказал Дэвид. – Где ты их сожгла?

– В железном ящике с дырочками, в котором мадам сжигает мусор, – сказала Кэтрин.

– Все сгорело?

– Да. Я подлила немного керосина из бидона, который взяла в сарае. Вспыхнуло высокое пламя, и все сгорело. Я сделала это ради тебя, Дэвид, ради всех нас.

– Не сомневаюсь, – сказал Дэвид. – Значит, все сгорело?

– О да. Можно пойти взглянуть, если хочешь, но нет нужды. Бумага прогорела до золы, и я перемешала ее палкой.

– Пойду посмотрю, – сказал Дэвид.

– Но ты вернешься? – спросила Кэтрин.

– Конечно.

Она сожгла их в ящике для мусора, сделанном из старой цилиндрической канистры для бензина, продырявленной в нескольких местах. Золу она перемешала ручкой от метлы, которой и раньше пользовались для этой цели. Бидон с керосином действительно стоял в каменном сарае. В ящике Дэвид нашел несколько обуглившихся кусочков знакомой зеленой обложки от тетрадей, клочки обгоревших газетных вырезок и два почерневших куска розовой бумаги, оставшихся от бланка службы по рассылке вырезок «Ромейке». На одном из них он мог разобрать строчку «Провиденс, Род-Айленд». Золу тщательно перемешали, но если бы у него хватило терпения внимательно перебрать обгоревшие тетради, то наверняка нашлись бы еще уцелевшие клочки. Он разорвал на мелкие кусочки розовую бумажку с надписью «Провиденс, Род-Айленд» и бросил их назад в железный ящик, который поставил вертикально на землю. Дэвид подумал, что никогда не был в Провиденс на Род-Айленд. Он поставил палку на место в каменный сарай, где стоял и его гоночный велосипед, которому надо было бы подкачать шины, прошел через пустую кухню и вернулся в бар к Кэтрин.

– Убедился, что все так, как я сказала? – спросила Кэтрин.

– Да, – сказал Дэвид. Он облокотился на стойку.

– Наверное, достаточно было сжечь только газетные вырезки, – сказала Кэтрин. – Но я решила уничтожить все подчистую.

– Да, ты постаралась, – сказал Дэвид.

– Теперь ты можешь спокойно работать над повестью о нашем путешествии, и тебе ничто не помешает.

– Конечно, – сказал Дэвид.

– Хорошо, что ты рассуждаешь здраво, – сказала Кэтрин. – Ты даже не представляешь себе, какие они были плохие. Я должна была доказать тебе.

– Разве нельзя было сохранить хотя бы рассказ про Кибо? Он же тебе нравился.

– Я же сказала, что пыталась найти рассказ. Но если хочешь написать заново, я могу повторить его слово в слово.

– Любопытно получится.

– Действительно любопытно. Увидишь. Могу пересказать тебе его прямо сейчас. Начнем, если хочешь.

– Нет, – сказал Дэвид. – Не сейчас. Может быть, ты его запишешь?

– На бумаге у меня ничего не получается. Ты же знаешь. А пересказать могу в любой момент. Ведь другие рассказы тебе ни к чему? Они были совсем никудышные.

– Все-таки зачем ты это сделала?

– Чтобы помочь тебе. Ты поедешь в Африку и напишешь все заново. Теперь ты стал взрослым и сумеешь во всем разобраться. Природа не могла сильно измениться. Впрочем, лучше бы ты написал что-нибудь об Испании. Ты говорил, что природа там напоминает Африку, но зато в Испании говорят на нормальном языке.

Дэвид налил себе виски, отыскал бутылку минеральной воды и долил немного в стакан. Он вспомнил тот день и то место в долине по дороге в Ле-Гро-дю-Руа, когда они набрали в бутылки такой же минеральной воды и как…

– Давай не будем говорить о писательстве, – сказал он Кэтрин.

– Но я хочу, – сказала Кэтрин. – Только о настоящей, нужной работе. У тебя так хорошо получалось, пока ты не начал писать эти рассказы. Отвратительнее всего было читать о грязи, о мухах, о жестокости и зверствах. Ты, похоже, просто погряз в них. А эта ужасная сцена бойни в кратере и бессердечность твоего отца?

– Можно сейчас не говорить об этом? – спросил Дэвид.

– Нет, я буду говорить, – сказала Кэтрин. – Я хочу, чтобы ты понял, почему я должна была их сжечь!

– Напиши все, что хочешь сказать, – сказал Дэвид. Я бы предпочел тебя не слышать.

– На бумаге у меня ничего не получится, Дэвид.

– Получится.

– Нет. Но я могу пересказать их кому-нибудь, кто сможет записать, – сказала Кэтрин. – Если бы ты относился ко мне получше, ты бы сам записал. Если бы ты любил меня, то был бы рад помочь.

– У меня только одно желание – убить тебя, – сказал Дэвид. – И я не делаю этого только потому, что ты – сумасшедшая.

– Ты не смеешь так говорить со мной, Дэвид.

– Неужели?

– Нет. Не смеешь. Не смеешь. Слышишь?

– Слышу.

– Тогда запомни, ты не смеешь говорить мне такое. Не смеешь говорить такие гадости.

– Слышу, слышу, – сказал Дэвид.

– Не смеешь. Я не потерплю. Я разведусь с тобой.

– Буду только рад.

– Тогда я останусь и не дам тебе развода.

– Тоже неплохо.

– Я сделаю с тобой все, что захочу.

– Уже сделала.

– Я убью тебя.

– Наплевать, – сказал Дэвид.

– Даже в такую минуту ты не способен выражаться как джентльмен.