— Что? — Барн моргнул. — В смысле?.. А, шутишь. Понял, — он вздохнул. — Кулака-то нет.

— Да какой шучу? Я спать хочу! Кулак сжимай, иначе не поймешь.

— Да какой кулак?! — злость поднялась искренняя, от самого живота. — Знаешь ведь, что нет у меня! И между прочим, очень обидно!

— А? Чего орете? — из-за перегородки вылетел Гарт, в одних подштанниках, зато с копьем наперевес. — Треск слышал, чего тут делаете? — тут взгляд его зацепился за перекушенную скобу, а следом и за братову обновку, за кусачки эти вместо руки. — Нахрена сломал?

— Да какой сломал? — Барн вскинулся и взмахнул рукой, той, что с башкой, мышцы в культе напряглись сами.

Клац!

Наконечник вместе с куском древка отделился от копья и стукнул об пол. Стало тихо, и в этой тишине все трое разглядывали казенное оружие, которое сделалось чуть короче.

— Это он, — Рей кивнул на Барна и предал товарища мгновенно. — Говорил же, кулак сожми. Вот, теперь понял?

До Барна наконец дошло. Он стоял и сжимал кулак, которого нет, разжимал его и сжимал заново, а жвала на конце руки покорно смыкались и расходились, раз за разом, без осечки. Под манжетой тянуло, мышцы ходили, и рука, какая она теперь ни есть, снова работала! Остановиться не выходило, да он не сильно и старался.

Гарт на всякий случай опустил то, что осталось от копья, и отступил к перегородке.

— Так, смотри сюда, объясняю один раз, — Рей поднял с крыльца мешок и вытряхнул его на стол. — Это насадки. Молот, крюк. Шпатель тоже тут, как обещал, главным штукатуром все-таки будешь. Носоковырятель позже принесу, не успел…

Он взялся за осиную башку, крутанул, и башка осталась у него в ладони, а из протеза выглянула гладкая деревяшка, обточенная под быструю смену. Нацепил крюк, дожал, снял, вернул башку на место и заставил Барна повторять, пока не пошло без заминки, благо хитрость там из одного движения.

— Теперь про кормежку, — Рей постучал ногтем по пластинке сбоку. — Пока она сытая, я ее напитал Основой под завязку, на первые дни хватит за глаза. Дальше заряжать будем от моей линии, дотяну ее до вашего дома и покажу, чего куда совать. В ноль лучше не гоняй, башка наполовину живая, оголодает и сдохнет, а больше тебе знать ничего и не надо.

Была там речь и про какие-то волоски, и про то, чего с протезом делать не стоит, только Барн уже поплыл, слова шли густо, а смысл за ними не поспевал. Он кивал, шевелил жвалами и от греха держал их подальше от стола.

— В общем, как-то так, — подытожил Рей и повернул к выходу. — А я спать.

Дверь за ним закрылась, братья застыли посреди комнаты и испуганно смотрели на осиную башку, а та поблескивала жвалами и, кажется, смотрела в ответ.

Дверь тут же распахнулась снова.

— А, точно! Съемник! — Рей выудил из кармана кожаную пластинку. — Дергать бесполезно, чешуйки держат как родные, оторвешь только вместе с кожей. Либо подковыриваешь их по одной, пока не сомлеешь, либо вот так.

Он подсунул пластинку под край манжеты и пошерудил по кругу, чешуйки одна за другой перецеплялись на кожу и отпускали культю, пока манжета не обмякла. После чего Рей, не дав никому опомниться, зашнуровал ее обратно.

— Днем не снимай, пусть рука прирастает. Всё, теперь точно спать.

Больше он не возвращался, со двора послышалось бодрое насвистывание.

— Ну… — Гарт подобрал наконечник, приставил его к обрубку древка и оценил остаток. — Веселый у тебя товарищ. Пойду досплю, пока он еще чего-нибудь не принес.

День после такого утра прошел не в пример прежним. На бараках Барна обступили в первую же минуту, каждому требовалось потрогать и непременно услышать клац, и Барн не жадничал. Штуку свою Рей упорно называет протезом или вставной челюстью, мужики же с ходу окрестили ее клешней, и прозвище прилипло намертво, почище чешуек. Бьёрн вышел из-за секции, глянул, хмыкнул, и за день улыбнулся больше, чем за всю прошлую неделю.

Конфуз случился один, зато громкий, Барн придержал жердь для обрешетки, задумался о своем, культя сработала по старой памяти, и жвала перерубили ее играючи, только половинки брызнули. Мужики грохнули, Бьерн жердями не попрекнул, невелика потеря, а Барн покраснел и пообещал себе впредь думать о жерди, пока держишь жердь.

Рей утром обмолвился, что дольше всего промучился не с силой, а с ее удержанием, внутри для того наворочена система из кучи волосков и какой-то изоляции, и чем крепче жмешь, тем больше волосков вступает в дело. Из объяснения Барн не запомнил ровным счетом ничего, но главное уловил и так: хочешь держать бережно, жми бережно. К обеду жвала уже брали хоть гвоздь, хоть целое бревно, не оставляя даже вмятины, а по надобности перекусывали что велят, и мужики мигом выдумали забаву, тащить ему всякий хлам на пробу.

Один из плотников покрутил в руках запасные насадки, дождался затишья и уточнил, обязательно ли для такой руки отрубать свою, или можно как-то договориться.

— Так-то я готов, — добавил мужик, — но вдруг есть варианты попроще… — Шутил он или нет, Барн так и не разобрал, лицо больно серьезное было.

Домой он возвращался в сумерках и нес новую скобу, выпрошенную у Ольда. Рей же велел, и попробуй тут не почини. Устроился у двери, зажал скобу клешней, примерил к косяку, да так и держал, пока свободная рука наживляла и загоняла клинья. Молоток стучал ровно, жвала не дрогнули ни разу, и за этим занятием его застал выспавшийся Гарт, уже в полном облачении, ему заступать на стену.