Вспышка ударила по глазам, в грудь толкнуло теплым, толпа дружно охнула и присела, а сверху еще долго сыпало трухой и кусками коры. Глаза я протер одним из первых и обнаружил, что дуба больше нет. Посреди разлапистой кучи обломков сидела, расправляя мятые крылья, огромная коричневая бабочка, и была она прекрасна.

Ладно, вру, про прекрасную я погорячился, вблизи она смахивала на обычную платяную моль, только раскормленную до размеров амбара: толстая мохнатая тушка да широченные крылья без единого узора. Окрасом она пошла ровно в ту дрянь, из которой вылезла, и красавицей такую назовет разве что другой гнилоход, и то с голодухи.

Она выбралась из завала, утвердилась на лапах и уставилась на нас, а мы уставились на нее. Долго такое молчание у наших не живет.

— Это чего ж вылупилось-то? Гнилолет?

— Сам ты гнилолет. Бабоход это!

— Какой бабоход, у нее крылья! Гнилобочка! — мужик сделал ударение на первую «о».

— Гни-ло-боч-ка, — посмаковали в задних рядах. — Ишь ты, складно.

С названием не заладилось, каждый остался при своем, и спор сам собой перекатился на то, откуда такое чудо вообще берется.

— Дерево беременное было! — воскликнул кто-то, — Говорил я вам, что оно неспроста дрожит!

— Дурень, деревья не рожают. — отрезал дед.

— А может, пчелы наши покусали? — предположил третий, — Больда вон покусали, тоже раздуло.

— Не, мужики, он нарочно. Отъелся на казенных харчах и слинять решил, пока к яме не приставили. Знаю я таких.

— Да чего гадать, — Корш поскреб бородку. — Червь набрал положенный вес и перешел на следующую ступень. У гусениц так заведено, накушался, замотался в кокон, вылез с крыльями. Дерево ему коконом и служило. Теперь полетит яйца откладывать. — Он помолчал и добавил, — Левое крыло, кстати, короче правого. На ладонь. Недокормили, видать.

Слово про яйца мне сразу не понравилось, а додумать, чем именно, я не успел. Бабочка очухалась, стряхнула с боков остатки гнили, попробовала крылья коротким взмахом, а потом махнула во всю ширь. По толпе прокатился ветер, у кого-то унесло шапку, и туша грузно оторвалась от кучи, зависнув метрах в двух над обломками. Второй взмах поднял ее выше, третий начал разворачивать, и разворачивалась она, зараза, в сторону леса, от чего моя душа все-таки не выдержала.

— Стоять! — заорал я, срывая голос. — Если ты, сволочь, решила отложить яйца, то отложишь их здесь! У нас яма готова! С кормежкой!

Тело сработало раньше головы, впрочем, у нас с ним это давно отлажено. Разбег, удар Основы в ноги, земля толкнула в пятки, и я взмыл следом за беглянкой, поймав ее за задние лапки, за обе разом. Бабочку повело, крылья замолотили вразнобой, и приземлились мы вместе, я на пятки, она брюхом в труху, а толпа взревела, как на ярмарочной борьбе.

Дальше пошло перетягивание, она молотила крыльями так, что мело на полдеревни, рвалась вверх, волокла меня бороздой по земле, а я откидывался назад всем весом и не отпускал. Мужики орали советы наперебой, хватай за крыло, зови Больда, лапки в ладонях дергались и скользили, но хватка у меня за две жизни поставлена намертво. Это же готовая машина по производству гнилоходиков, да мы с ней одной все коллекторы королевства заселим, еще и соседям возить будем!

Минуту или две мы ожесточенно перетягивали друг друга, потом до нее дошло, что улететь не выходит. Бабочка шлепнулась брюхом наземь, засучила лапами и поволоклась прочь, я поехал следом на подошвах, пальцы не разжал, тянул на себя, упирался и тянул снова. И посреди этой борьбы она вдруг вывернула башку и гаркнула человеческим голосом:

— Рей, отстань!

— Да сейчас прям! — прохрипел я и потянул сильнее. — Не отстану! Ты мне производство должна!

— Рей! — голос сорвался на визг, и забилась она как-то не по-бабочьи. — Рей, хорош уже! Проснись, падла! Выточу я тебе деталей сколько захочешь!

— А я и не сплю, — оскалился я и перехватил лапки поудобнее.

— А чего тогда глаза закрыты?!

Вопрос оказался с подвохом, я моргнул, картинка поплыла, труха под ногами куда-то делась, толпа стихла разом, а лапки в руках сделались теплыми и подозрительно тощими. Проморгался я уже в серых предрассветных сумерках посреди собственного участка, и выяснилось, что стою я в полный рост, держу Ректа за ноги и деловито вытаскиваю его из-под навеса, причем большая часть работы уже проделана. Рект висел подо мной, обеими руками вцепившись в лежанку, смотрел снизу круглыми глазами и, что характерно, уже не храпел.

Ноги я отпустил, и Рект мигом откатился, вскочил и умчался на безопасное расстояние, аж за кострище. Свинка на весь этот переполох приподняла ухо, досматривать не стала, у нее режим.

— Нет, ну как с ним жить вообще?! — возмутился Рект оттуда, одергивая рубаху.

Под навесом завозились, и наружу высунулась взъерошенная голова Уля.

— Не знаю, меня он не трогает, — зевнул тот и пожал плечами. — Может, тебе просто храпеть поменьше надо?

— Да не храплю я! — возмутился токарь.