Шрифт:
Наконец, мы вернулись на кухню, где уже кипел самовар. Варя поставила на стол мёд, свежий хлеб и чашки.
Матрона села, опершись на стол мозолистыми руками, и вперила в меня свой взгляд.
— У тебя тут мужик один живёт, — начала она допрос.
— Живёт, — подтвердила я. — Он мой охранник и помощник по хозяйству. Человек чести. Мы с ним и с Варей приехали сюда из столицы.
— И князь к тебе ездит, — продолжила она допрос. — Губернатор.
— Князь Белозёров следит за порядком в Приграничье, и моё поместье — часть его забот, — отчеканила я, используя официальную формулировку.
Я знала, что важно было обозначить границы.
Наступила тишина. Старухи переглянулись. Они увидели порядок, работу, хорошую плату и еду, от которой веяло здоровьем. Они услышали мои честные ответы, без ужимок и оправданий. Они проверили меня.
— Девкам нашим работа нужна, — наконец медленно проговорила Матрона, глядя в чашку. — А ещё нужнее — присмотр и ремесло, чтобы замуж не за голь перекатную идти, а за справного хозяина. Чтобы в доме своём не гостьей была.
Она подняла на меня глаза, и в них уже не было прежней жёсткости.
— Порядок у тебя. И сама ты... с хребтом. Не согнёшься. Можно к тебе девок отправлять. С завтрашнего дня и пришлём. Только ты это... следи за ними. Как за своими.
Я выдохнула. Экзамен был сдан.
— Буду следить, Матрона, — тихо пообещала я. — Как за своими.
Когда они ушли, Варя, вытирая руки о фартук, подошла ко мне.
— Ну, барышня, — она с хитринкой покачала головой. — Они тебя на зуб попробовали. На крепость, на гнильцу. И ты им по вкусу пришлась. Теперь заживём.
Я горько усмехнулась. Все меня на крепость пробуют. Всем нужно доказывать, что я хозяйка этой земли. Даже тем, кто должен принять этот факт без лишних подробностей. Да, нелегко быть помещицей в Диких землях.
Глава 38
Пролетели две недели, похожие на одну долгую, наполненную трудом и надеждой зарю. Поместье “Чёрный ручей” наполнили женские голоса, запах свежевымытого дерева и кисловатый аромат кваса, который Варя теперь готовила в огромной кадке. Дом, ещё недавно казавшийся пустым и гулким склепом, ожил, задышал, обрёл своё сердце.
Я училась быть хозяйкой. Каждый день вставала с первыми петухами, обходила свои владения, распределяла работу, а вечерами, когда дом затихал, садилась за книги, оставленные Михаилом. Защитные плетения давались мне с трудом, но я упорно тренировалась, создавая в воздухе мерцающие, хрупкие щиты, которые рассыпались от малейшего сквозняка.
В этой новой, гудящей как улей жизни, я стала замечать и другую, тихую мелодию. Она звучала в незаметных взглядах, которыми обменивались Варя и Степан.
Всё началось со старой садовой скамьи под жасминовым кустом возле двери кухни, на которой, по рассказам Тихона, ещё моя бабушка любила сидеть с вышивкой. Одна ножка у неё подгнила, и сидеть на ней было рискованно. Как-то утром я увидела, что Степан ремонтирует её. Он не просто вбил новый клин, а вытесал новую резную ножку, точь-в-точь как остальные.
— Теперь только на растопку, — вздохнула Варя, пнув её носком сапога. — Жаль, мне нравилось здесь сидеть.
— Не на растопку, — отозвался Степан. — Руки есть — починим.
Он принёс инструменты, сел прямо во дворе. Снял верхнюю рубаху, рукава закатал. Я заметила, как Варя, выходя с ведром, задержала взгляд на его плечах дольше, чем нужно.
— Ты бы осторожнее, — буркнула она. — Рана ещё не зажила.
— Зажила, — ответил он упрямо. — Ты ж сама мазь делала.
— Мазь мазью, а дурь дурью.
Он хмыкнул, и я заметила, как по лицу расплылась довольная улыбка от её заботы.
Я стояла у окна кабинета с книгой в руках, но читала плохо. Смотрела, как он вырезает новую ножку, подгоняет шипы, примеряет. Работал он основательно, не торопясь, как будто делал что-то важное.
К вечеру лавка стояла крепче прежнего. Варя провела по гладкой доске ладонью.
— Спасибо, — сказала она, не скрывая счастливую улыбку.
Но уже через два часа из кухни поплыл умопомрачительный аромат выпечки. Варя испекла целую гору пирожков с луком и яйцом.
— Степан их любит, — просто сказала она, покраснев, когда я её спросила.
Их отношения изменились. Ушла былая скованность. Теперь они могли подолгу стоять у крыльца, обсуждая погоду или повадки нового петуха.