Шрифт:
Лукерья выпрямилась, отряхнув руки.
— Птичий рынок есть в Медвежьем Углу, — сказала она. — Но там всё больше куры да щеглы для забавы. Таких птиц, как вы хотите, барышня, на рынке не продают. Их держат в Гильдии Птичников, в Усть-Рубежном. Но туда вход только по рекомендации. И цены у них… — она многозначительно покачала головой.
Гильдия, это слишком официально, слишком сложно и слишком дорого. Падшей “графине” под подозрением в чернокнижии лучше искать что-то попроще. А главное, это снова делало меня зависимой от кого-то.
Вечером, когда дом затих, я пошла к главному очагу в большой зале. Это было место Тихона. Я налила в блюдце молока, положила рядом кусок медового пряника, который испекла Варя.
— Хозяин, покажись. Совет твой нужен.
Воздух у камина сгустился, замерцал, и из теней соткалась невысокая, коренастая фигура домового. Он выглядел хмурым.
— Опять тоскуешь, хозяюшка, — проворчал он, не касаясь угощения. — Тоска — плохой гость. Она силы отнимает.
— Не тоскую, Тихон. Злюсь, — честно ответила я. — Злюсь на свою беспомощность. Я как слепой котёнок. Мне нужна связь с миром. Я хочу завести почтовых соек, как у мамы. Лукерья говорит, их можно найти в Гильдии Птичников.
Тихон фыркнул так, что пламя в камине взметнулось.
— Гильдия! — он сплюнул в сторону. — Сборище барыг и чванливых дураков! Они тебе продадут трёх калек по цене жеребца. Будешь ждать от них весточку до седых волос. Нет, хозяюшка, не тот путь ты выбрала.
— А какой тот? — я подалась вперёд.
Домовой хитро прищурился.
— Если хочешь поймать лучшую рыбу, не иди на базар. Иди к рыбаку, которого с базара выгнали.
— Я не понимаю.
— В любой гильдии есть мастера, а есть подмастерья. И всегда есть тот, кто талантливее всех. Тот, кто не играет по их правилам.
Я заинтересовалась. Тихон дело говорил. Всегда лучше договариваться напрямую.
— Был в Гильдии Птичников один такой. Звали его Филин. Прозвище у него такое, а имени его уже никто и не припомнит.. Птиц чувствовал, как самого себя. Мог любую сойку с руки кормить, любой ястреб ему на плечо садился, — рассказывал Тихон, а я присела за стол, кажется, тонкая ниточка решения найдена. — Да только горд был и неуживчив. И тайны свои гильдейские не берег. Показал какому-то заезжему барону, как птиц от чумы лечить. Без ведома главы гильдии. За это его и вышвырнули. Лишили лицензии, запретили торговлю. Оклеветали. Теперь перебивается случайными заработками где-то на окраине Усть-Рубежного.
— Ты предлагаешь…
— Я предлагаю тебе найти его, — перебил Тихон. — Гильдия тебе продаст птицу. А он — создаст стаю. Он даст тебе то, чего у них нет, — верность. Потому что ты дашь ему то, чего его лишили, — дело жизни и уважение. Не ищи птиц, хозяюшка. Ищи Птичника. Возьми его на службу. Дай ему дом, кров, мастерскую. И он выведет для тебя таких соек, что будут летать быстрее ветра и обгонять любую сплетню.
Он подхватил пряник и, удовлетворённо хмыкнув, начал таять в воздухе.
— И это… — донёсся его ворчливый голос из камина, — не тоскуй. Силу свою береги. Пригодится.
Я осталась одна в тишине кухни. Тихон был прав. Мне не нужны были просто почтовые птицы. Мне нужен был союзник. Мастер, которого изгнали. Человек, которому, как и мне, нужно было вернуть своё имя и своё дело.
Найти Филина. Вот мой новый план. И я чувствовала, что это — единственно верный путь. Я не буду больше ждать милости от губернаторов и генералов. Я буду строить свою крепость. И у моей крепости будут свои собственные крылья.
Глава 41
Решение ехать в Усть-Рубежный я приняла за завтраком:
— Степан, скажи Егору, что мне нужна его телега. Завтра едем в город.
Он поднял голову от миски, прищурился:
— В Усть-Рубежный? Это ж день пути, барышня. Да ещё обратно. А по дороге…
— Знаю, — перебила я. — Поэтому выезжаем затемно.
Варя, разумеется, запротестовала, но я была непреклонна. Две недели молчания Михаила, сплетни корчмаря, пропавший инквизитор — всё это складывалось в удушающую петлю, которая затягивалась на моей шее всё сильнее и сильнее с каждым днём. Мне нужны были собственные крылья. А для этого нужен был Филин.
Перед отъездом я спустилась к серебряному дереву. Оно выросло уже в полтора моих роста, и его перламутровые ветви тихо звенели в безветренном утреннем воздухе. Я осторожно отломила одно перо, так я про себя называла длинные, узкие листья, похожие на птичьи перья, с серебристым стержнем и мерцающими прожилками. Перо было тёплым, невесомым и светилось мягким зеленоватым светом, будто в нём пульсировала жизнь.
Завернула его в чистый платок и спрятала за пазуху, рядом с мешочком семян.